– В дело пошли остатки древнего меча сидов, – ответил Гофанон. – Они были у Хисака. Когда мы встретились, он рассказал, что хранит их много лет, не зная, как его использовать. Хисак получил остатки металла сидов от каких-то горняков, искавших железную руду и глубоко под землей наткнувшихся на обломки меча. Я узнал в обломках один из ста мечей, которые выковал для сидов перед девятью битвами. Сохранилась лишь часть клинка. Мы так никогда и не узнаем обстоятельств его погребения. Вместе с Хисаком мы придумали способ сплавить металл сидов с металлом мабденов и выковать меч, в котором будут лучшие свойства того и другого.

Хисак Солнцекрад нахмурился:

– Насколько я понимаю, и кое-какие другие качества.

– Возможно, – сказал Гофанон. – В свое время узнаем.

– Прекрасный меч. – Джери протянул к нему руку. – Можно подержать?

Но Гофанон, заволновавшись, мягко отвел руку Джери и покачал головой.

– Только Корум, – сказал он. – Только Корум.

– Ну что ж… – Корум решил взять меч, но Гофанон остановил его, подняв руку.

– Пока рано, – сказал кузнец-сид. – Я еще должен спеть песню.

– Песню? – удивилась Медб.

– Песню меча, которую всегда поют в такой момент, как этот. – Гофанон поднял меч к луне, и на мгновение показалось, что тот ожил, затем на фоне большого круглого диска луны он стал массивным черным крестом. – Каждый меч, что выходит из моих рук, – разный. И каждый должен услышать свою песню. Так он обретает неповторимость. Но не я дам ему имя. Это предстоит сделать Коруму. Он должен назвать меч единственным подходящим ему именем. И когда оно прозвучит, меч обретет свое последнее предназначение.

– И в чем оно заключается? – спросил Корум.

Гофанон улыбнулся:

– Я не знаю. Знать его будет только меч.

– А я думал, что ты чужд предрассудков. – Джери-а-Конел гладил кота за ушком.

– Это не предрассудки. Это нечто такое, что в такие времена, как сейчас, даст мечу способность видеть другие плоскости, видеть сквозь время. Чему быть, того не миновать. И что бы мы ни делали, этого не изменить, но мы обретем некое ощущение грядущих событий и поймем, как использовать это знание. – Гофанон разозлился, но, успокоившись, поднял лицо к луне. – А теперь слушай. И пока я пою, молчи.

– А что ты будешь петь? – спросила Медб.

– Пока не знаю, – пробормотал Гофанон. – Сердце подскажет.

Все подались в тень дубов, пока Гофанон неторопливо поднимался на гребень холма. Двумя руками он держал меч за лезвие, вздымая его к луне. На вершине он остановился.

Ночь наполняли густые душистые ароматы, шорох листвы и попискивание мелкой лесной живности. В роще стояла непроницаемая для взгляда темнота. Кроны дубов были неподвижны. Казалось, все звуки леса умерли, и Корум слышал только дыхание своих спутников.

Несколько бесконечных минут Гофанон стоял, не шевелясь и не произнося ни слова. Могучая грудь вздымалась и опускалась, глаза были закрыты. Затем он пошевелился и отметил мечом восемь сторон, после чего вернулся в прежнее положение.

И тут он запел. Он пел на прекрасном, словно спокойное течение воды, языке сидов, который настолько походил на язык вадагов, что Корум легко понимал его. Вот что пел Гофанон:

Гофанон поднял клинок повыше. Он покачивался, словно в трансе. Наконец кузнец продолжил:

Теперь казалось, что меч балансирует на острие и стоит вращаясь.

Корум вспомнил свой сон, и его шатнуло. Не доводилось ли ему уже раньше держать такой меч?