Шрифт:
Олег Власыч брал за пуговицу, успокаивал, а в конце непременно добавлял:
– Естественно, если победит…
Тут он совершенно неповторимо кидал на меня свои глаза – ракушки, и я спешил стряхнуть их с костюма.
Вспомнился и краткий разговор Олега Власыча с Семеном Никитичем по дороге сюда.
– На хрена мы тратим деньги на этих импотентов? – сердито говорил Семен Никитич, глядя в окно на пузырящиеся лужи.
– Дань традиции,- вздыхал Олег Власыч,- Редко кто начинал, не подкупив интеллигузию… Тем паче, что сейчас это – сущие копейки.
Я, по обыкновению своему, ничего не понимая, сидел между ними и глядел на волосатый загривок шофера.
– Начинается, – Олег Власыч дернул меня за рукав.
На сцене был установлен микрофон, два сомнамбулических юноши прилаживали рядом с ним стойку со стаканами, надо полагать, воды. В президиуме сидели три седобородых старца и с ними вместе - то ли молодой, то ли еще более древний.
Призраки расселись в зале.
Член президиума неопределенного возраста поднялся:
– Приветствую, коллеги! Сегодня, как вы все уже знаете, у нас в гостях в полном составе предвыборный штаб Антушкина Сергея Леопольдовича. Попросим Сергея Леопольдовича!
Я, должно быть, задумался и очнулся только, когда Семен Никитич пребольно ударил меня в икру носком блестящего итальянского ботинка.
Вскочив, я поплелся на сцену.
– Уважаемые … нет, дорогие служители муз, - начал я, с ненавистью глядя в зал,- Кто-то из великих назвал вас «умом, совестью и честью нации», но я от себя добавил бы еще и «непорочность» нации. При всеобщей коррупции, двурушничестве и стяжательстве вы, непорочно и славно несущие знамя нашей литературы, сохраняете то единственно святое, что завещали нам наши предки.
Понимаю – и, поверьте, сердце мое обливается кровью – ваше нынешнее бедственное положение. При Кизлякове были отменены все льготы и субсидии, которые вы получали за свой честный и важный для государства труд, пылящийся ныне в библиотеках. Если же придет Алильханов, который, кстати, является резидентом ЦРУ и Моссада, что доказано, - ваша жизнь станет и вовсе невыносимой. Он – это достоверно известно – поклонник низкопробных детективов Аглаи Пупцовой…
В зале раздался недовольный гул и крики:
«Пупцова – графоманка!», «Антушкин, мы с тобой!».
– Но кто, спросите вы, поможет вам? – продолжал я, все больше проникаясь речью и загораясь, - Ответ очевиден – молодой, энергичный, любящий роман Горького «Мать» и романы Чревоугодникова «БАМ – это моя «Волга» и «Мы свой, мы новый дом построим». Ответ очевиден – думающий, цельный, волевой человек. Такой, как я.
Я, Антушкин Сергей Леопольдович, не дам уничтожить то, что еще не уничтожено и помогу вам написать разумное, доброе, вечное. Я - ваш кандидат!
Последнюю фразу я прокричал, чувствуя в груди прилив молодой силы. Нет, братцы, мне все больше нравится моя работа!
И аплодисменты, последовавшие после, и приветственные крики я принял как должное. Но, когда сел на свое место рядом с Семеном Никитичем, меня несколько расхолодил его взгляд: похоже, он не особо приветствовал чрезмерную самостоятельность.
Между тем из президиума объявили о выступлении поэта Булиманского. «Возвращенец», - прошептал мне на ухо Семен Никитич, с презрением глядя на Булиманского. Поэт был невысокий, плотный и лоснящийся.
Он, словно мячик, припрыгал к микрофону:
«Эмигрантам девяностых» Я помню, стоял на Бродвее, Вдруг вижу: тоже стоит – Виталик Козлов, а на шее Рекламный плакатик висит. «Виталя, здорово, братишка!»- Кричу я в гремучий Бродвей. А он извернулся, как мышка, И – шнырь в подворотню скорей. Чего он – как будто я леший? Я даже немного опешил, Согнувшись, пошел на Гудзон, Вдруг вижу – Володька Фрезон. Мы с ним много раз были биты, А ныне, май фрэнд, присмотрись, Идет не еврейчик забитый, А штатовский капиталист. Секьюрити зыркают жадно: До «Бентли» опасностей – рок! И стало мне что-то прохладно, И вдруг развязался шнурок…Аплодировали жидко, сомнамбулические юноши и плоскодонные девицы даже посвистели. Похоже, «возвращенца» не сильно жаловали. А мне, как ни странно, стихотворение понравилось – было в нем что-то о нас, однако, видя, что никто не смеется, я тоже сдержался.
Следом читал Грыгин.
«Русофоб»,- навесил ярлык Семен Никитич, и я поглядел на Грыгина с ненавистью.
«Ветеранам информационной войны» Восьмого августа война гнездо свила. Ее не ждали мы. В патриотическом экстазе, Мы собрались, и, взяв свои тела, Пошли мочить Соокашвили в унитазе. И было всяко – Би-Би-Си с утра, Американцы нас пугали слишком. Но с помощью Толстого свет-Петра, Мы сладили с грузином с этим, с Мишкой!