– Сантехники всегда будут иметь кусок хлеба, - говорила она, заглядывая в мою комнатушку.- Тьфу, дурак!

 Ей не нравилось, что большую часть времени я проводил перед зеркалом, кривляясь. Вернее, она думала, что я кривляюсь, на деле же я оттачивал мастерство лицедея.

 «Кусок хлеба, - думал я, глядя на аристократическую белизну моих рук,- Да как потом есть этот хлеб, держа испачканными в нечистотах пальцами?»

 Мать еще говорила, что «эта дурь» у меня от отца. Я не раз пытался выяснить у нее, кем же был мой отец, но ничего, кроме ругательств, не добился. И все-таки я любил мать, надрывающуюся в прачечной ради жалких копеек.

 А зеркало тем временем заменило мне друзей и подруг, хотя однажды и напугало едва не до смерти.

 Вот как это произошло.

Я учился тогда презрительно улыбаться, искривлял губы и так и этак, но улыбка отчего-то получалась жалкой, а вовсе не презрительной.

 Я старался изо всех сил, подходил к зеркалу вплотную или отступал на метр – два. Наконец, встал спиной и, стремительно повернувшись, улыбнулся.

 О!

 На меня, сдвинув брови, глядел исподлобья вроде бы я, но почему-то незнакомый и страшный.

– Здравствуй, Сережа,- услышал я хриплый шепот.

Я вскрикнул, и в зеркале появилось мое отражение.

– Кто ты? – прошептал я.

Незнакомец снова появился, и на этот раз в уголках его рта поселилась презрительная усмешка, та самая, что никак не давалась мне.

– Ты знаешь.

– Откуда?

Незнакомец захохотал.

 В страхе я выскочил из комнаты, пробежал по темной улице и, забравшись под старые качели, долго сидел там, дрожа. Только когда с поздней смены пришла из прачечной мать, я отважился вернуться домой и первым делом завесил зеркало простыней. Я не знал тогда, что так поступают, когда в доме покойник.

 Через неделю погибла моя мать. Мне сообщили, что в прачечной что-то произошло с электропроводкой, ну и… Я был вынужден удовлетвориться этим «ну и…». А что еще мог сделать семнадцатилетний подросток?

К чести мэрии и начальства прачечной, должен сказать, что мне выплатили компенсацию – немного, а все-таки.

 Стоя у свежей могилы под проливным дождем, я решил навсегда уехать отсюда. Неважно куда – просто уехать.

Я уехал в Т… и поступил там в театральное училище. Это так говорится - «поступил» - просто и легко. На деле же мне пришлось поднапрячь все душевные и физические силы.

 Ректор училища не желал видеть во мне актера.

– Шли бы вы, молодой человек, работать на завод,- сказал он, глядя на меня своими рачьими глазами,- Думаю, в вас там больше нуждаются…

 «Как на завод?» - чуть не воскликнул я. А как же бессонные ночи у зеркала, а как же осознание моего предназначения, в конце концов, а как же моя полная беспомощность в иных сферах, кроме лицедейства?

– Шли бы вы, молодой человек, работать на завод, - задумчиво произнес я голосом ректора.

 Тот вздрогнул, но тут же сказал:

– Это попугайство, мой друг, а вовсе не искусство.

Тогда я применил последнее средство. Я достал из портфеля пухлый сверток – всю компенсацию «за мать».

 Брови ректора полезли вверх, на лицо вскочило капризно-недоумевающее выражение, а похожая на ветвь старого дуба рука тем временем медленно открывала нижний шкафчик в столе.

 Я, слегка перегнувшись, положил сверток в шкафчик.

 Так моя мать, всей душою ненавидящая лицедейство, ценою жизни своей купила мне возможность этим самым лицедейством заниматься.

И тут я узнал, что в мире существуют Гамлет, Отелло, Король Лир, Чацкий, Хлестаков, Фрэд Кларк, Ромео, Царь Эдип…

 Мне стало страшно: я совсем не так представлял себе это. Я думал, актерство в большей степени импровизация, а вовсе не заученное бормотание.

 Но пришлось смириться. Поначалу было так тяжело, что в засраной общаге училища я не спал ночами, пытаясь выучить крошечную роль, милостиво доверенную мне. Отвыкший от работы мозг отказывался повиноваться, и много раз я был на грани провала.

 Выручала природная гибкость и врожденная лицедейская смекалка. Иногда я думаю: уж не Олег ли Табаков мой незаконный папаша? Если кто знает, дайте ему знать. А впрочем, нет, не стоит. С высоты нынешней колокольни я вовсе и не желаю ни с кем знаться.