В тот вечер они берут такси до его квартиры. Бриджит идет в ванную, а когда выходит оттуда, обручального кольца на ее пальце уже нет. В постели оба ненасытны, Бриджит, видимо, изголодалась по сексу, а у Гоголя это тоже первое любовное свидание за долгое время. Однако когда они расстаются, Гоголь немедленно забывает о ее существовании. Ему не приходит в голову пригласить ее на ленч или сходить с ней на новую выставку фотографий. Два раза в неделю они встречаются на занятиях и после этого проводят вместе несколько часов — Гоголь с нетерпением ждет этих встреч. Однако он не просит номер ее телефона, да она и не предлагает его. Она никогда не остается у него на ночь. Ему нравятся их отношения — в первый раз от него ждут так мало, и он сам не готов дать больше. Он не знает, как зовут ее мужа, и не хочет этого знать. Угрызения совести его не мучают, в конце концов, для них обоих это — просто разрядка после напряженного дня. Только однажды, по дороге к матери, когда мимо промчался поезд, идущий на юг, в Нью-Йорк, Гоголю пришло в голову, что, может быть, на этом поезде едет муж Бриджит, истосковавшийся по жене, дома вдыхающий запах ее одежды, с тоской смотрящий на одинокий тюбик губной помады. И тогда ему стало как-то не по себе.

Время от времени мать интересуется, не завел ли Гоголь себе новую подружку. Раньше он немедленно прекращал подобные разговоры, теперь только пожимает плечами. Мать задает вопросы немного заискивающим тоном, а один раз даже спрашивает, не хочет ли он помириться с Максин. Когда Гоголь со смешком напоминает ей, что она сама не одобряла кандидатуру Максин, мать возражает, что дело не в этом, ему давно пора обзаводиться семьей. «Да мне же еще тридцати нет!» — восклицает раздосадованный Гоголь, и тогда мать сообщает ему, что в его возрасте она уже праздновала десятую годовщину брака. Конечно, Гоголь понимает, что смерть отца во многом изменила ее мироощущение, сосредоточила ее внимание на детях. Ей хочется, чтобы они с Соней были счастливы, да она и сама понянчила бы внуков. Она не устает рассказывать Гоголю о детях своих приятелей, с которыми он столько лет общался на вечеринках, — несмотря на то что большинство из них моложе Гоголя, они уже женаты, замужем, то и дело у кого-то рождаются дети.

Однажды во время телефонного разговора мать интересуется, не помнит ли он девушку по имени Мушуми. Она моложе его на год, добавляет мать, и тоже бывала на вечеринках вместе с другими детьми. Он смутно припоминает девочку с косичками, которая всюду ходила с книгой. Единственное, что ему запомнилось в ней, — это ее смешной британский акцент. Ашима рассказывает ему, что ее отец — известный ученый-химик, что у нее есть младший брат Шубир, а их мать зовут Рина, что какое-то время семья жила в Англии, потом перебралась в Массачусетс, а оттуда — в Нью-Джерси. Оказывается, ее родители приехали на поминки его отца, проделав весь путь из Нью-Джерси на машине, но Гоголь совершенно их не помнит. Мушуми теперь живет в Нью-Йорке, она — выпускница Нью-Йоркского университета. Год назад она должна была выйти замуж, их семья была приглашена на свадьбу, но жених, американец, расторг помолвку в последний момент, когда уже был заказан номер в гостинице, разосланы приглашения. Теперь ее родители беспокоятся за нее — ей сейчас так нужен друг!

Мать просит его записать ее телефон, Гоголь не спорит, но даже не берет в руки карандаш. У него нет ни малейшего желания звонить Мушуми — на носу экзамен, к тому же, хоть Гоголь от души желает матери счастья, он еще не готов встречаться с девушками по ее рекомендации. Вот уж нет! Однако в следующий его визит мать опять заводит этот разговор — теперь ему не отвертеться, приходится записать номер. Он прячет листок бумаги в карман с намерением выкинуть его при первом удобном случае, но через день мать интересуется: ну как, позвонил? Это что, так трудно? Ее родители проделали такой путь, приехали почтить память отца, а он что, не может сделать для них такой пустячок? Пригласить ее на чашку чая — вот все, что от него требуется.

Они встречаются в Ист-Виллидж, в баре, который предложила Мушуми, когда они говорили по телефону. Это темное, небольшое помещение, сейчас в нем совершенно пусто, вдоль окон расставлены три столика. Мушуми сидит на высоком табурете у стойки бара и читает книгу в бумажной обложке. Несмотря на то что это он заставил ее ждать, у него возникает ощущение, что он ей помешал. У нее овальное лицо, приятные мягкие черты, прямые, разлетающиеся кверху брови. Глаза сильно накрашены в манере шестидесятых, волосы разделены на пробор и уложены в узел на затылке. Она носит очки — модные, в тонкой роговой оправе. На ней темно-серая шерстяная юбка и голубой свитер, повторяющий довольно-таки соблазнительные изгибы тела. Около табурета стоит с полдюжины белых пакетов — видимо, Мушуми ходила по магазинам. По телефону он не стал расспрашивать о том, как она выглядит, надеясь, что узнает ее, но теперь немного сомневается — она ли это?

— Мушуми? — спрашивает он, подходя ближе.

— О, привет! — Она закрывает французскую книгу в светлой обложке, по-дружески целует его в обе щеки. Ее британский акцент бесследно исчез, а голос стал низким, хрипловатым. Гоголь с трудом узнал его по телефону. Она уже заказала себе мартини с оливками. Рядом с бокалом лежит синяя пачка «Данхилла». — Никхил, — говорит она после того, как он усаживается на соседний табурет и заказывает виски.

— Да.

— А не Гоголь.

— Точно так. — По телефону ему пришлось объяснять ей, что он поменял имя. В первый раз он встречается с женщиной, которая знает, как его звали раньше. По телефону она была сдержанна, даже подозрительна, как, впрочем, и он сам. Разговор их был совсем коротким и ужасно неловким.

— Прости, что звоню тебе, — начал Гоголь, после того как объяснил, что теперь у него другое имя. — Моя мать…

— Подожди, я посмотрю, когда у меня есть время, — сказала она, и он услышал стук ее каблуков по деревянному полу. — Да, в воскресенье вечером я свободна.

И он пригласил ее в бар выпить.

Теперь Мушуми рассматривает его какое-то время, затем игриво улыбается.

— Кстати, ты не забыл, что, поскольку ты на год старше меня, я обязана звать тебя Гоголь-дад'a? Мои родители мне все уши этим прожужжали.

Гоголь замечает, что бармен посматривает в их сторону, наверное, оценивает финансовый потенциал. До него доносится запах духов Мушуми, что-то слегка приторное, напоминающее ему запах мокрого мха и слив. В баре слишком пустынно и тихо, ему кажется, что он слышит эхо своего голоса. Это еще больше его смущает.