– Не волнуйся, Иваныч! Не так страшен черт! Неторопливо! Ничего не пропуская! Давай!

– Ну, явился на Старую площадь. Сразу, без промедлений, сопроводили “на небеса”.

Екатерина Алексеевна встала мне навстречу. Передала от имени Хрущева, что я блистательно справился с труднейшим партийным поручением.

“Строительство в Заречье идет хорошими темпами, никаких претензий к Юго-Западу у нас больше нет”.

В течение беседы ее лицо, Сергей Сергеевич, менялось поминутно. Приветливое, я бы даже сказал, обаятельное, расплывалось в материнской улыбке, - естественно, я решил, что меня вызвали наградить орденом или, по крайней мере, какой-нибудь грамотой ЦК КПСС.

Затем вдруг начала длинно и путанно рассказывать о Париже, в котором только что побывала, по приглашению французской компартии. В Париже, говорит, просто ужас. Всеобщая забастовка. Закрыто даже метро. Студенческие волнения. Побоище с ажанами. Я не сразу поняла, что за ажаны… Более того, пятизвездная гостиница, в которой мы жили, не могла вызвать такси. Ужас-ужас!

Какое счастье, что у нас такое невозможно!

Крутого поворота беседы, признаться, не ожидал.

– Никита Сергеевич, - продолжала Фурцева чуть громче .
– говорил в день запуска “прокатного стана Ермакова”, что вы сами выберете время, когда вернетесь Университет.
– Прежняя материнская улыбка на ее лице вроде бы каменела.

– В МГУ уже звонили, Игорь Иванович. Вас ждут.
– Протягивая на прощанье руку, сказала жестче, что я могу больше в Заречье не появляться. Тот день, о котором говорил Никита Сергеевич, наступает сегодня.
– И еще жестче:

– Понятно?!

– Понятно, -ответствовал я уже настороженный всерьез.
– Только вот у меня на стройке не окончены дела. Новый профсоюз Заречья.

– Некрасов!
– вдруг изрекла каменным голосом .
– Чтоб вашего духа там не было.

Белейшее лицо ее стало цвета хорошо обожженного красного кирпича.

А окаменелая “балетная улыбка” как сияла на лице хрущевской подсобницы, так и осталась.

– Имейте ввиду, это предупреждение - самое большое, что я могу для вас сделать. Ибо есть и другое мнение. Совсем другое…

И - тоном председателя военного трибунала: - С т р о г о р е к о м е н д у ю вам более на стройке не появляться. И не звонить.

Потянуло хорошо известным запашком: “Десять лет без права переписки”. На мгновение померещилось, я и в самом деле в своей древней Греции, где твою судьбу решают БОГИ НА МАШИНАХ, спустившиеся с небес.

Сергей Сергеевич, если вы хоть что-нибудь в этой чертовщине понимаете?

– Может быть!
– процедил сквозь зубы Ермаков и окликнул шофера, который уже давно крутился около машины.

После чего “ЗИМ” управляюшего свернул к дверям грузинского ресторана “Арагви.”

Не успели еще подать традиционные “Цыплята-табака”, бутылку “Мукузани” и графин водки, как все еще страшноватая для Некрасова картина начала вырисовываться.

Хрущев так испугался цунами, им же на ХХ съезде вызванного, что породил новую “генеральную идею”.

– Наша интеллигенция пытается раскачать стихию!

Слова Генерального прозвучали, как “Спасите! Пожар!” Лубянское ухо только этого и ждало. В течение недели там был составлен и утвержден список поджигателей. На первом месте - ленинградский режиссер Акимов, поставивший “Голого короля” Шварца и другие его пьесы, “полные аллюзий”, а так же самые известные радио и телекомментаторы, “переусердствовавшие в развенчании культа личности”.

– О вас, Игорь, и слова не было, поскольку вы пока еще не мировая знаменитость.

Но все стало иным в тот день, когда в ГБ поступили “сигналы” о бабьем бунте в тресте Мострой-3, а затем и поток доносов.

Зот Инякин сообщил своему начальнику - главе КГБ Александру Николаевичу Шелепину, что все рабочее самовольство, опасная распущенность, “вся зараза” пошла гулять по Москве от ермаковского треста. И теперь уж нет удержу…

Так что в списке поджигателей ты, Иваныч, сейчас у Шелепина под номером

один. Впереди режиссера Акимова и других знаменитостей радио и телевидения.

Гордись! И не трусь! Занимайся своими лекциями и книгой. И дай мне две недели.

Спустя неделю знакомые из ЦК сообщили Некрасову, что дело приняло дурной оборот. Готовится открытый процесс над доцентом Университета Некрасовым , “злонамеренно раскачавшем стихию”.. Игорь поверить в это не мог, но спал всю оставшуюся неделю плохо. А порой просто лежал с открытыми глазами.

Ермаков не подвел, позвонил, как и обещал, день в день. В “Арагви” на этот раз не повез. Заехали на узкую малолюдную третью Тверскую-Ямскую. Отпустив шофера, Ермаков, прежде всего, успокоил Некрасова.