Впервые за четверть века корпусный прораб потребовал от стариков каменщиков не доброй кладки или темпов (втайне они были удовлетворены тем, что Огнежка даже не заикнулась об этом: знает им, володимирским, цену). Прорабу на какой-то ляд понадобилось, чтоб они поскреблись.

– Тьфу!
– Силантий сплюнул. Вслед за ним остервенело сплюнул Гуща - Или мне на подмостях с кем целоваться?!

Александр вышел вперед, напряг шею по-бычьи, как Ермаков, и прокричал своим высоким тенористым голосом, тоже “под Ермакова”:

– Отставить талды-балды! Приказ прораба - закон.

Гуща от неожиданности приоткрыл рот: это Шурка-то?! Молодежь кинулась, грохоча ботинками, по трапу наверх, дорога была каждая минута; старики каменщики шли сзади, возмущались, но теперь уж вполголоса: - Пожалуйте, значит, бриться… Коли по ней все пойдет, Гуща, то нам с тобой…

Гуща не отвечал. Он как приоткрыл рот, так, с полуоткрытым ртом, и поднялся наверх..

Утро прошло в тревогах. И без тревожных дум о Тоне Огнежке хватало забот. А с думами… То и дело поглядывала Огнежка в сторону такелажницы .”Отстранить Тоньку? А за что?”

Меж тем Тоня работала как-то странно. Вначале междуэтажные перекрытия по команде ее красного флажка плыли над постройкой медленно, чуть покачиваясь. К полудню они раскачивались, как маятник. Бетонные махины пролетали над “захватками” со свистом. Силантий, Гуща и другие старики шарахались в сторону, приседали на корточках.

– Как в окопах, - усмешливо прохрипел Гуща, ни к кому не обращаясь.
– Поднимешься во весь рост - и без головы.

Но почему-то никто не возмущался. Длинную, на всю комнату, перегородку, которая висела, на крюке, завертело пропеллером. Пропеллер круто снижался над Шуриной “захваткой”. Огнежка не выдержала:

– Нюра!- испуганно воскликнула она.

Нюра подняла от кладки голову, проводила взглядом плывшую над головой перегородку, подтыкая неторопливым жестом волосы под платок.

– Ветрище-то разгулялся…

Огнежка закусила губу. Ветер! Над корпусом он куда сильнее. Отвыкла от стройки… - Она побежала наверх по времянкам, уложенным взамен недостающих лестничных маршей. Услышала тихий, дребезжащий голос Силантия:

– Кирпич не бревно. Что ты его ручищами облапил? Бери, как берешь стакан с водкой, деликатненько.

Разбросанные по дальним “захваткам” плотники и такелажники стоили спиной к Огнежке, но ей казалось- она видит их лица, впервые видит их лица, точно выхваченные из мрака, как, бывает, выхватывает из кромешной тьмы лица и фигуры людей отблеск молнии.

Неподалеку Инякин, щурясь от голубовато-белого света, слушал объяснения Гущи. Затем, перегнувшись чуть ли не пополам и вперив взор в стену, пытался класть кирпичи.

– Задницу убери!
– крикнул ему кто-то с соседней “захватки”.

. Александр, который переходил от “парты” к “парте” (как он, смеясь, говорил), не вытерпел, стукнул Инякина рейкой по выпяченному заду.
– Некрасиво работаешь, Тихон. Иванович!

Учеба, трудная, в поте лица, продолжалась и в обеденный перерыв, и на другое утро, и на следующее. Инякин оказался не самым способным учеником, он упрямо клал кирпичи, вперив взор в стену. “Как баран на новые ворота”, - сердился Гуща. В конце концов он не вытерпел, вскричал: - Нет у тебя никакой сердечности к кирпичу!

Тихон разогнул замлевшую спину и пристроил к Гуще ученика.

Инякин, пожалуй, больше, чем бригадир, беспокоился о том, чтобы стены росли безостановочно. К любителям лишний раз покурить, спрятавшись за перегородкой от ветра, он относился как к ворам, которые лезут в его, Инякина, карман. На весь корпус негодовал его въедливый, простуженный на морозе голос: - Э-эй! Рубль уже скурили.

Но сам он не очень напрягался. Положив мастерок на кладку, он уходил в трест или на склад; никто, даже бригадир, не смел его удерживать. Лишь Тоня бросала ему вслед неизменное: - Покраснобаял - и в кусты?

Инякин вогнал с размаху топор в бревно и крикнул с угрозой: - Александр, ты уймешь ее или нет?! Уймешь или нет эту… - И он зло выругался.

Тоня подбежала к нему, зачастила бешеной скороговоркой, опасаясь, что ее, как уж не раз случалось, перебьют. Разгневанные мысли ее опережали язык, она не договаривала фраз, проглатывала, по своему обыкновению, добрую половину гласных звуков.
– .. Рботник, ты хрновый. А на Огнежкину шею вспргнул. Пустбрех!

Огнежка, сидевшая в прорабской за чертежами, не ведала о расходившейся на подмостях буре..

Считалось, . что все идет прекрасно.

Телефонный звонок Игоря Ивановича, спросившего суровым голосом: “Что у вас на корпусе?”, не встревожил Огнежку.

Перехватывая трубку из одной руки в другую (вторую руку она во время разговора по телефону отогревала над печкой), она обстоятельно рассказала о том, как растет дом.

– -Дом-то растет… - согласился Игорь .

– Вы к праздничному докладу готовитесь, товарищ Маркс и Энгельс?
– перебила его Orнежка.
– Нет?
– И подумала с усмешкой: “Как ушел с корпуса, так началось “талды-балды”.
– Люди? Люди как люди. Растут стены - растут заработки.