Об этом пронюхал пришмандовка и к у р в е ц, заклятый д р у г Станислава Гагарина, разорался, привел, п о ц эдакий, городового… Словом, дабы не разжигать страстей, соратники уговорили Папу Стива пока не в о з н и к а т ь. Тем более, вечером тридцатого декабря вернулся из Саратова Дурандин, пускай, дескать, Геннадий Иванович и поищет компромисс с к у р в е ц о м и муденко, оба они два чобота и гробовых тапочков пара.

Признаться честно, Станислав Гагарин с облегчением воспринял возможность не ездить в контору. С одной стороны, он хотя бы пару строк добавит в сей роман, который ты сейчас читаешь, дорогой соотечественник, а во-вторых, в последнее время противно ему стало бывать на службе.

Последнее обстоятельство обусловливалось, наверное, не только тем, что еще до п у т ч а с руководством д о с а а ф а были у него нелады, об этом он и в романе «Вторжение» написал.

Довогорившись с Дурандиным — у того настроение заметно упало — мол, примет удар д р у з е й на себя, Станислав Гагарин наскоро перекусил, чем Бог послал, и отправился в обычный п р о м е н а д по Власихе.

Крепкий мороз выжал из воздуха влагу, и превратившись в сверкающую под утренним солнцем бахрому влага изукрасила деревья того смешанного леса, который окружал дома на улице Заозерной, и тот, двенадцатый, в котором вот уже второй десяток лет жил в военном городке русский сочинитель.

Скорым шагом — медленно ходить Станислав Гагарин не умел — вывернул председатель направо и очутился на дорожке, которая развернулась вдоль верхнего озера, где жители Власихи купались в летнее время.

Выйдя на берег озера, писатель сначала сошел с дорожки, чтобы подойти поближе и поздороваться с дюжиной виргинских черемух, которые он посадил здесь, были подобные растения еще и у самого дома, несколько лет назад. Вообще, стараниями Папы Стива росли у двенадцатого дома липы, клены и любимые сочинителем рябины.

Была и березка, которую он принес из леса в день Первого Мая, тонюсенькую такую, гибкую, как хлыст. За три-четыре года березка раздалась, закрупнела, стала вполне солидным, хотя и весьма молодым еще деревом.

После виргинских черемух Станислав Гагарин направился вдоль озера к лесу, поднимаясь вверх по течению речушки, питающей три озера городка, скорее большие пруды, перегороженные дамбами и мостами. По оврагу, где бежал лесной ручеек, два века тому назад скрытно пробирался Денис Давыдов, выходил к Большой Смоленской дороге в тыл французам и напоминал им, кто истинный хозяин пусть и оккупированной пришельцами, а все одно несгибаемой Земли Русской.

«Когда же прекратится нынешняя оккупация?» — с горечью подумал Станислав Гагарин.

Вспомнились соображения британских журналистов в недавнем номере «Санди телеграф», по сути это был сценарий возможного развертывания предстоящих событий. По прогнозу лондонских оракулов выходило, что в апреле Ельцин добровольно уйдет в отставку, а место его займет Руцкой.

«Хрен редьки не слаще», — усмехнулся сочинитель, который на деловой основе встречался с Руцким весною 1991 года.

Обещаний и посулов Станислав Гагарин получил тогда вагон и маленькую тележку, а приближенные Руцкого — явные л о м е х у з ы! — превратили беспроигрышное, казалось, дело в конфузный пшик.

Собственно говоря, авторы сценария в «Санди телеграф» ничего нового, кроме фигуры летчика-агронома в качестве вождя нового курса, не придумали. Они повторили требования оппозиции, обильно цитировали патриотические издания.

Но характерным в их выступлении было изложение реакции Запада. Впрочем, сие совпадало и с прогнозом писателя. Он давно говорил, что Запад не станет активно вмешиваться в возможный поворот событий, не будет ни санкций, ни протестов. Скорее, наоборот. Здравомыслящие деловые люди увеличат инвестиции, справедливо решат сербские проблемы на Балканах, убедят Германию резко увеличить выдачу денежки для вывода наших войск…

«Умные люди в Европе соображают, что под обломками России они погибнут сами, — подумал Станислав Гагарин. — Только твердолобые л о м е х у з ы, одержимые маниакальным бредом о мировом господстве, могут затевать заварушки, подобные той, которую нам предстоит еще размотать с Великолепной Семеркой».

Он вспомнил, что не подготовил Веру к визиту Сталина и Агасфера в новогоднюю ночь, а супруга всегда терялась при появлении неожиданных гостей, и невольно прибавил шагу, хотя смысла торопиться не было: писатель нагуливал не километры, а часы.