Шрифт:
Она умела убирать, петь и не раздражаться.
И это при таком росте, и это при такой коже.
И это было таким, каким должно было быть, если бы я когда-нибудь такое видел.
Она была с Карпат.
Она спустилась.
А я всё равно поднимал голову.
Такие заботливые руки.
При такой красоте.
Я хохотал.
Я не являлся вовремя.
Я плевал в лицо жизни и любви.
Ну, это как бы вы стали владельцем яхты, которую используете лишь для стирки.
Что я мог придумать?
Зачем мне это всё?
Кроме ужаса и шторма.
Кроме ощущения близкой гибели…
Когда мы были с ней на писательском обеде, молодёжь целовала стул, на котором сидела она.
А я кричал кому-то:
– Вот будешь всю жизнь писать правду, вот не будешь врать и приспосабливаться, и народ тебе выделит такую…
От неё осталась фотография: бульвар, она стоит, а я на лошади рядом.
Вот разве что на лошади.
Где я достал лошадь?
И вот как-то у меня сломалась «Спидола».
Был такой приёмник, когда был я.
Она сказала: – Я починю.
Она сказала: – У меня есть знакомый, он тебя любит.
Она сказала: – Он хочет, чтоб ты пообедал у него.
Она сказала: – Это будет на 7-й станции Фонтана.
Она сказала этот адрес.
Она была в шортах и фартучке.
Мы ели и смотрели на неё.
Она сказала: – Мы будем рады, если вы ещё придёте.
Это она сказала мне.
– Молодец, – выдохнули три девицы.
Она звонила каждый день.
Что ей было нужно?
Тут меня пригласили в конкурс красоты.
Первый Всесоюзный.
Нет-нет – в жюри.
Я пошёл из-за неё.
Я ей звонил в Одессу.
Со мной что-то случилось.
Я стал давить в жюри.
Я поставил условием своё пребывание в жюри, если у меня будет кандидат.
– Молодец, – сказали три девицы.
Я уговорил её. Она сразу стала вице-мисс Украины.
Теперь международный конкурс.
А что конкурс, когда мы с ним что-то ели, плита была прямо у стола.
Она поворачивалась то к плите, то к столу.
Фартучек и шорты выше стола.
Ещё раз шорты выше стола.
Мы ели и смотрели.
Не знаю, кто она мне.
Не знаю, кто она ему.
Это было совершенство.
Я очень обиделся.
Она сломала ногу и не поехала в Париж на конкурс.
А я звонил.
А я просил.
И с ногой с этой было всё в порядке.
У неё всегда было в порядке с ногой.
И опять прошли два года.
И она мне позвонила.
– Ты знаешь, я теперь живу в Лос-Анджелесе. Я вышла замуж ещё тогда…
– Да. Чего там знать.
Оказывается, ещё в Одессе, ещё тогда.
Ещё во время фестиваля.
Она жила у ювелира тоже.
– Молодец, – вздохнули три девицы.
И я был в Лос-Анджелесе, и она встретила, и привезла меня, и мы ели уже с дантистом или ювелиром, и смотрели на неё.
И никто никогда её не ревновал.
Мы могли собраться все и смотреть на неё.
И никто никогда не ревновал.
И тут опять звонок в Москву:
– Я лечу в Карпаты. Я могу заехать. Ты не забудешь?
– Да уж куда мне?
– Ты лучше всех, – сказали мы одновременно.
Больше она не появлялась.
– Молодец, – вздохнули девицы и выпили.
История вкратце
(Оказалось, чтобы получить отгул…)
Оказалось, чтобы получить отгул, пойти со мной в кино, поехать за город – она сдала кровь.
Безвозмездно.
За два свободных дня.
А я раздражался.
Я кричал, что в эти дни не могу.
А она говорила:
– Хорошо. Я ещё возьму отгул на следующей неделе.
– Вот так выглядит подонок, – сказал я зеркалу.
Ревность
Мужчины более ревнивы, потому что по лицу женщины понять ничего невозможно.
Она умнее.
И скрытнее.
Если любишь – веришь.
Если не любишь – зачем следить.
Бедный, не знаешь.
Она принимала снотворное, чтобы утром не звонить.
Чтоб сорвать телефонную зависимость и устроить этот божественный женский разрыв после «люблю, навек твоя».
После этих слов она исчезает.
И выдерживает тебя, с её точки зрения, ты ещё не дозрел.