Шрифт:
Хор. Сиди, пацан, сиди!
Молодой человек. Не встану я!
Девушка. Как вам не стыдно. Мы пишем, пишем…
(Поезд разгоняется.)
Хор. Сиди, пацан, сиди!
Молодой человек. Не встану я!
Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…
Молодой человек. Не встану я!
Хор. Сиди, пацан, сиди!
(Поезд разгоняется.)
Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…
Хор. Сиди, пацан, сиди!
(Поезд тормозит.)
Девушка. Как вам не стыдно, мы пишем, пишем…
Бабушка. Не сяду я, не сяду.
Молодой человек. Не встану я, не встану!
Девушка. Как вам не стыдно. Мы же пишем, пишем.
(Поезд разгоняется.)
Хор. Сиди, пацан, сиди!
И представляешь, все проехали свою остановку!
Весна
Почему у оленей зов в лесу весной?
Почему мужчина не может дать зов с улицы через окно?
Или из квартиры через форточку?
И почему не набегут женщины на самый могучий зов – зов жизни?
Даже слово «издаю» теперь обозначает пошлость.
Что ты издаёшь?
Я издаю зов.
Зов любви.
Трубный голос из квартиры.
Со скамейки.
Из двора.
Я выхожу на улицу.
Я возбуждён.
Огромный яркий хвост.
Красное горло, горящие щёки…
Мой зов: – А-а-а!
Откликнитесь!
Из меня рвётся любовь!
Я уже люблю!
Не нужно бесед…
Кто я?
Я самец…
Без документов.
Без денег.
Я могучий самец.
Я зову в лес.
Для потомства.
Только для потомства.
Денег у меня нет!
Что же вы разбежались?
У вас не хватает населения, а вы могучего самца заталкиваете в КПЗ.
От кого ж понесёте, если запрёте меня в такой период…
Ну, нету у меня недвижимости.
Я весь в движении.
Я несу в себе страсть и потомство.
Лучше бы ты была не гламурная, а беременная.
Не путай эти вещи…
Ой, поймали, скрутили, вернули на кухню…
Нет у меня для вас сына, слышите – тишина, весна кончилась.
Женщина, которую я не в силах убедить
Ты – женщина, которую я бессилен убедить.
Как ты можешь мне быть близкой – женщина, которую я бессилен убедить.
Я говорю, говорю, говорю.
А ты молчишь, уверенная в своей правоте, женщина, которую я не в силах убедить.
Разве я прощу тебе это.
Я же муж твой.
Как же я люблю тебя, женщина, которую я не в силах убедить.
Как же нам жить вместе, когда то, за что я люблю тебя, так непреодолимо.
Сколько раз ты плакала, пытаясь убедить меня.
Сколько раз я напивался, видя тебя там же, где оставил.
– Зачем ты ломаешь меня, – говорила мне женщина, которую я не в состоянии убедить.
И не в силах заставить.
Закончились слёзы.
Только мой голос и твоё молчание, женщина, которую я не в силах убедить вернуться ко мне.
Мать и дочь
– Кого слушать, – сказала она, показывая на меня пальцем, – вот этого лысого, что ли? Вот этого старого?
– А сколько мне, как, по-вашему? – пробормотал я, дико краснея.
– Да лет сорок.
Моё лицо горело.
– Да. Почти. Тридцать девять, – пробормотал я.
– Что он мне расскажет? – кричала она. – Что надо быть честной, порядочной? Родителей уважать? Что он мне расскажет? Кого вы привели? Я живу, с кем хочу.
– Почему она грубит уважаемому человеку? – закричали все. – Пусть извинится!
– Я? – закричала она. – Я ещё ничего не сказала. Вы мне ещё пятидесятилетнего приведите нотации читать!
И что было глупо – я обиделся.
Ещё глупей – я с ней перестал разговаривать.
И что глупее глупого – я уже старше, чем она могла себе представить.