— Все тихо. Никто не выходил из аула и не входил в него. А как там?

— Рабов убрали, оставили одного. Хасан с Турком ужинают после вечерней молитвы. Хасан, похоже, ночевать останется.

— Никаких изменений на завтра нет?

— Пока нет. Вы после дневного намаза — опять здесь, в засаде.

— Ладно. Успеем, значит, отдохнуть.

Обстоятельства складывались удачно. Когда отошли от сменщиков подальше, напарник Рамзана молитвенно сложил руки:

— Аллах благоволит нам!

— Да, если нам согласятся помочь, то завтра, во время засады, посланец сможет незаметно уйти к Нуралиеву.

Подошли к нужному дому, постучали в калитку. Вышел довольно крепкий еще аксакал — сам хозяин. Спокойно впустил нежданных гостей во двор, хотя видел, что перед ним — боевики, а они без дела по аулу не шатаются.

— Если с миром, вы — мои гости.

— У нас нет времени, поговорим здесь, — ответил на приветствие аксакала напарник Рамзана. — Знаешь ли ты, что твоего кунака Нуралиева и его жену убили, а их внучку взял в наложницы захвативший их дом араб, которого все почему-то зовут Турком?

— Я знаю, что их увели в пещеру как заложников, чтобы их сын не навел на аул спецназ. Они — в руках у горного амира.

— Ложь! Их зарезали как жертвенных баранов.

— О, Аллах! Но почему я должен тебе верить?

— Я слышал своими ушами приказ безродного охотника, который теперь выдает себя за горного амира, видел своими глазами смерть отца и матери Керима Нуралиева, знаю, что дочь его в подневольных наложницах вонючего шакала.

— О, Аллах! — вновь воскликнул аксакал. — Как я понимаю, вы зашли ко мне не только для того, чтобы сказать, что кунак мой зарезан, а внучка его в грязных лапах поганца?

— Да, ты прав. Нам нужна твоя помощь, — вступил в разговор Рамзан. — Но дело очень рискованное.

— Охотник всегда был злым человеком. За свое злодеяние он должен понести кару. Чем я могу вам помочь?

— Нужно известить Керима о расправе над его родителями и надругательстве над дочерью.

— Не приведет ли он тогда в аул омоновцев? Не станет ли хватать невинных людей?

— Нет. Я в этом уверен. Он не станет врагом аула, — заверил напарник Рамзана. — Тебе нужно сходить к нему.

— Пойдет мой внук. Ему уже одиннадцать. Он ничего не перепутает.

— Но сможет он встретиться с Нуралиевым, чтоб ни одна душа об этом не узнала?

— Он — смышленый. Справится.

— Тогда — так: завтра после третьего намаза пусть выходит. В засаде за аулом будем мы с Рамзаном.

— А если что изменится? Не лучше ли ему пойти не по дороге, а стороной, лесом? И так же возвращаться?

— По пути к засаде мы постучим в калитку. Три раза. А возвращаться ему действительно придется скрытно.

— Что вы скажете, если вас спросят, зачем вы заходили ко мне? Вас могут увидеть те, кто сейчас в засаде.

— Зашли попить козьего молока.

— Кто вам поверит? Лучше решим так: вы зашли оставить мне деньги на сбережение, на тот случай, если что с вами случится. Чтобы я передал их вашим семьям.

— Это, действительно, выглядит правдоподобно. Но есть ли у тебя доллары?

— Есть.

На детской площадке в скверике возле многоэтажного дома, как всегда, весело копошилась детвора. Особенно шумно у горки: девчонки скатывались с нее с оглушительным визгом, а мальчишки — с гордыми ухмылками. У подъезда — нарядная группа. Родители Прова и Ольги, сама Ольга с букетом цветов, раскрасневшаяся от волнения. Отец Прова, одетый по полной форме, с орденами на кителе старого образца, нетерпеливо переминается с ноги на ногу:

— Что-то долго не едут. Опять пробки, наверное?

— На столе все закуски заветрят, — вздыхает мать Прова, но теща успокаивает:

— Кто в такой час на подобные пустяки внимание обращает?

Наконец подъехала черная «Волга», из которой первыми вышли водитель-прапорщик и генерал, торжественно распахнули задние двери. Пров и Равиль вылезают из машины ужасно смущенные — от такого внимания и от собственного блеска. На новеньких кителях — Звезды Героев.

Опережает всех Ольга. Сначала вручает букет цветов Равилю и, поцеловав его в щеку, виснет на шее Прова.

— Будет-будет, — в голосе матери Прова слышна наигранная строгость. — У вас еще всё впереди, успеете намиловаться. Пусти-ка меня сына поздравить.

Поздравления затягиваются, и мать Прова снова берет на себя роль строгой хозяйки:

— Ну, довольно! Вон даже детишки, глядя на нас, рты разинули. Марш все за стол. А вы, — обращается она к генералу, — не вздумайте улизнуть. Обижусь — вовек не прощу!

— С огромной радостью подниму фужер с шампанским за славных родителей, воспитавших Героя.