— Как себя чувствует дача? — спрашиваю я наконец.

Ребекка грустно улыбается.

— Дача все выдержит. Она прекрасно себя чувствует. Но после того, что случилось, нам пришлось кое-что там изменить. Избавиться от всего, что напоминало бы о тяжелом. Яхта, например. Она больше уже не будет называться «Микеланджели».

— Правда?

— Да. Ведь я не буду пианисткой. По-настоящему. Знаешь, как она теперь называется?

— Попробую угадать.

— Да, угадай! — Ребекка полна ребяческого энтузиазма.

Я не могу удержаться.

— «Альберт Швейцер»! — говорю я.

Ребекка со страхом смотрит на меня — вздернутый носик, крохотные веснушки.

— Аксель! Как ты мог это угадать?

— Человек должен кое-что понимать в своих лучших друзьях.

Ребекка довольна и быстро целует меня в губы.

— Значит, ты будешь изучать медицину и в свободное время играть на рояле? — спрашиваю я, когда с практической частью уже покончено — договор составлен и подписан. Она стоит в дверях и собирается уходить.

— Да. Мне этого хочется. — Она улыбается. — К тому же неплохо избавиться от надзора мамы и папы.

И то верно, думаю я. Но Ребекка сказочно богата. Она могла бы выбрать квартиру и получше. Миллионеров не понять. Они скупы. Ведут точный счет деньгам. Ребекка тоже ведет счет. Даже когда она с кем-то занимается любовью, она все равно ведет счет, с грустью думаю я.

И неожиданно обнимаю ее. Я не хочу, не могу, не должен с ней ссориться. Она всегда поддерживала меня. И я тоже старался, как мог, поддержать ее.

— Хороший ты парень, Аксель, — говорит она.

— А что мне сказать про тебя? — смущенно спрашиваю я.

— Скажи что-нибудь очень хорошее. Чтобы я каждый день могла вспоминать твои слова.

— Тебе это необходимо?

— Это всем необходимо.

— Тогда я скажу, что люблю тебя. Что я восхищаюсь тобой, что буду тосковать по тебе. И, наверное, нуждаться в тебе.

— Хватит, больше ни слова, — просит она.

Я укладываю свои вещи на Соргенфригата. Четыре картонных коробки. Негусто. Пластинки и часть книг остаются Ребекке и Кристиану. Собрание пластинок Брура Скууга все равно больше моего. Оно содержит и те пластинки, которые есть у меня, и еще три тысячи других. Так что в основном мои вещи состоят из нот, одежды, туалетных принадлежностей, полотенец, халата и нескольких самых любимых книг.

У меня такое чувство, будто я целую неделю занимался уборкой квартиры. Во всяком случае, в это время я не подходил к роялю. Да я и не мог играть с такими распухшими пальцами. К счастью, до следующего занятия у Сельмы Люнге осталась еще неделя. Как только я окажусь в доме на Эльвефарет, все наладится, думаю я.

Ровно в половине пятого в дверь раздается звонок. Ребекка Фрост, как всегда, точна. Она предложила перевезти меня в Рёа. Мне бы хотелось избежать ее критического взгляда на все мои действия. Но, с другой стороны, я тронут участием Ребекки в моей жизни на всех ее уровнях.

На ней рабочая одежда: потертые джинсы и куртка, в которой она, наверное, чистила лодку перед каждой Пасхой последние двадцать лет. На ней даже смешная кепочка.

— На службу явилась, — говорит она и шутливо отдает честь.

— Берегись, — улыбаюсь я. — С каждым разом ты становишься все красивее.

— Не трудись, Казанова. Ведь ты знаешь, что я занята. — Она разочарованно смотрит на картонные коробки. — И это все?

— Пластинки я оставляю тебе, если ты не имеешь ничего против. У Аниного папаши собрание пластинок, которое может соперничать с собранием пластинок Норвежского радио.

Она критически оглядывает комнату, неуверенная, что я все убрал как следует.

— Не сомневайся, пол я вымыл, пройдись и проверь, — говорю я.

Она придирчиво осматривает каждый уголок. Даже проводит пальцем по подоконникам.

— Гм-м, — Ребекка явно поражена. — Кто тебе тут все вымыл?

— Я сам все вымыл.

Она с уважением глядит на меня:

— Я всегда знала, что ты чистоплотный, но чтобы до такой степени! Мужчинам это не свойственно.

— К этому меня приучила мама. Вот и все.

Ребекка заглядывает даже в ванную. В унитаз.

— Тебе будет легко в жизни, — говорит она с улыбкой.