— Мне нравится Ребекка, — говорит она. — Ты должен был выбрать ее.

— Она тоже так говорит. Но уже поздно.

— Пока человек жив, ничего не поздно.

— Но она помолвлена. Дочь миллионера с Бюгдёя. В этой среде разводы редкость. Они позорят семью.

— Как тебе не стыдно! — с улыбкой говорит Марианне.

— Мне хорошо здесь.

Мы сидим на диванчиках Ле Корбюзье, но так близко, что при желании можем прикоснуться друг к другу.

Я спрашиваю у Марианне о ее работе. Она становится серьезной, говорит, что ей тяжело, что у нее огромный список запущенных врачами пациенток, что каждое утро она просыпается со свинцовой тяжестью в теле. Признается, что слишком мало спит, надеется, что меня не беспокоит музыка, которую она слушает по ночам. Джони Митчелл.

— Мне она нравится, — говорю я. — У нее такой высокий чистый голос. Красивые, прозрачные мелодии. Она напоминает мне Шуберта.

— Я ее обожаю, — признается Марианне.

Она такая молодая, когда произносит эти слова, так похожа на Аню, она как будто хочет казаться взрослой, хотя уже взрослая. Но как она себя ведет? Проводит вечера с непредсказуемым восемнадцатилетним юнцом. Говорит ночами по телефону в запретной комнате…

— Ты уверена, что мне не следует уйти к себе? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста, не уходи. Сегодня пятница. Можешь сидеть здесь.

Меня вдруг осеняет:

— Давай крутить друг для друга любимые пластинки, — предлагаю я. — Мы так делали в нашем Союзе молодых пианистов. По очереди.

— Какое ребячество! — улыбается она. — Но это забавно.

— Кто начинает? — спрашиваю я.

— Ты. Только надеюсь, ты не поставишь симфонию Малера?

— Обещаю. — Я вскакиваю и подхожу к проигрывателю.

Шуберт, думаю я, Шуберт и Джони Митчелл близки друг другу.

— У твоего мужа гениальное собрание пластинок, — говорю я. — Должно быть, он очень любил музыку.

Марианне смеется.

— Ты же знаешь, он был нейрохирургом. Ему нужно было восполнять чувства.

Да, Брур Скууг был нейрохирургом и в конце концов разнес свой мозг вдребезги, думаю я. Но тут же вижу, что она читает мои мысли, и мне становится не по себе.

— Я знаю, каково это, — говорю я.

— Нет, не знаешь, — отвечает она.

Какое-то время мы молчим. Я перебираю пластинки.

— Давай поговорим о нем в другой раз, — примирительно просит Марианне.

— Согласен. Но думаешь, мы найдем день для такого трудного разговора? Ты сможешь рассказать мне то, чего я не знаю о последних днях Ани? Рассказать, почему Брур Скууг покончил жизнь самоубийством?

Ее поражает моя настойчивость. Она смотрит на меня почти с удивлением.

— Неплохая мысль, — говорит она. — Но у меня нет сил говорить об этом здесь, в этом доме. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Можем прогуляться на Брюнколлен, — предлагаю я. — Мы как-то ходили туда с Аней.

— Я помню, — Марианне улыбается. — Ты заблудился и привел ее прямо на полигон. И там она упала без чувств тебе на руки.

Я краснею.

— Я не нарочно. Но я был слишком влюблен и ничего не соображал. Забыл, куда надо идти.

Взгляд ее смягчается, когда я говорю об Ане. Ей нравится, что я не скрываю от нее своих чувств к ее дочери.

— Давай пойдем туда завтра, — предлагает она. — Нам обоим необходим свежий воздух.

— Завтра утром?

— Да, завтра утром, — кивает она.

Но главное между нами — музыка. Она возникает, как привидение, как надежда. Мы не знаем, что это такое. Знаем только, что можем ею воспользоваться, что она будит в нас чувства, необходимые нам в эту минуту, что она возбуждающе опасна и учит нас настраиваться на ее частоту.

Я начинаю со струнного квинтета до мажор Шуберта. Вторая часть. Знает ли Марианне, что об этой второй части мы в последний раз говорили с Аней?

Что-то ей, конечно, известно. Она словно окаменела, сидит неподвижно с закрытыми глазами, вдыхает музыку ноту за нотой. Глубокими медленными вдохами, послушная, точно школьница. А когда эта часть кончается и я подхожу к проигрывателю, она открывает глаза и внимательно на меня смотрит.

— Ты понимаешь, что ты делаешь, Аксель?

Я с удивлением поворачиваюсь к ней.