— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком взрослый для своего возраста. Не многие восемнадцатилетние парни, которых я встречала, соответствовали своему возрасту. Девушки — другое дело. Но не парни.

— Я рано стал самостоятельным, — говорю я. — Как и ты.

— Вообще-то я не стала самостоятельной. Хоть и забеременела в восемнадцать лет. Ведь рядом со мной был мужчина. Его потребности сталкивались с моими. Потом с Аниными.

Я не знаю, что ей на это сказать.

— Теперь моя очередь? — спрашивает она.

И сворачивает самокрутку. Я подношу ей спичку. И сразу достаю свои сигареты с фильтром. Это уже ритуал. Я должен показать ей, что мы одноклубники. Я как ребенок. Хочу курить вместе с ней.

Несколько минут мы молча курим. Потом она встает и подходит к проигрывателю. Высокая, стройная, гибкая. Сейчас она ровесница Ани. На ней джинсы. Что касается одежды, Аня была старомодной. Марианне Скууг любит молодежную моду. Мне это нравится.

Она выбирает Донована. Мягкий эфирный голос, которого я никогда раньше не слышал. «Oh, I dreamed that I dwelled in the North Country…» [3]

— Красивая песня, правда?

— Да, очень, — соглашаюсь я. И вижу, что ее обрадовали мои слова. Наверное, Брур Скууг никогда с ней не соглашался. Да и Аня тоже. Может, Донован был ее тайным недостатком. В таком случае, я люблю ее недостатки.

Мне незнакома мелодия, которая следует за Донованом. Красивая, простая мелодия. Первый раз мне хочется узнать не классическую музыку. Какая она? Отец обычно слушал Джима Ривза, только чтобы подразнить маму, а я всегда был на ее стороне, когда эта музыка приводила ее в бешенство.

Я выбираю вторую часть скрипичной сонаты ля мажор Брамса в исполнении Исаака Стерна. Мелодичную, сердечную и в то же время игривую. Она похожа на Аню.

— Послушай это, — предлагаю я.

Так мы сидим час за часом и вслушиваемся друг в друга. И каждое произведение, которое мы слышим, похоже на слова, на попытку, на тайну, которую мы хотим открыть друг другу. Голос Джони Митчелл. Фортепианные звуки Дебюсси.

— Послушай это! — предлагает она и ставит «Judy Blue Eyes-suite» из Вудстокского альбома. — Я была там, — говорит она почти с детской гордостью.

— Кто эта подруга, с которой ты туда ездила? — спрашиваю я.

От моего вопроса в ней как будто что-то разбивается. Настоящая боль, словно она наступила на битое стекло.

— Это ты узнаешь завтра, — обещает она.

Я пытаюсь вернуть прежнее настроение, поставив Брукнера. Известное начало Четвертой симфонии.

— Давай обойдемся без Брукнера, — просит Марианне.

— Ты его не любишь?

— Нет, дело не в этом. Именно сейчас для меня в Брукнере слишком много Брура.

— Он любил Брукнера?

Она задумчиво кивает.

— Очень. Брукнер был для него и чистотой, и утешением. Всем тем, в чем Брур нуждался. Представь себе Аню и Брура в креслах «Барселона», слушающих это ужасное скерцо из Девятой симфонии Брукнера. Эта симфония как Судный день, ты не находишь? Dies irae, написанное в День Гнева. Словно кто-то стоит над тобой с хлыстом, и ты чувствуешь себя ничтожеством. Почему-то им очень нравилось это скерцо. Им обоим была необходима строгость. Порядок, дисциплина, законность. Может быть, даже наказание. Но я сейчас не вынесу больше ни строгости, ни наказания.

— Но ведь Четвертая симфония — это чистая любовь. — Я пытаюсь объяснить и защитить свой выбор.

Она энергично качает головой, глаза у нее закрыты.

— Я вдребезги разбита любовью, — говорит она. — Пожалуйста, постарайся меня понять.

— Как хочешь. Сейчас твоя очередь.

Ее очередь? Она медлит. Смотрит на часы.

— Пора ложиться, — говорит она.

— Пора? Глупо получилось с Брукнером. Может, ты постараешься исправить настроение?

Она улыбается и гладит меня по щеке.

— Ты такой милый, Аксель, — она встает. — Хорошо. Я знаю, что я поставлю. Но для тебя это будет слишком сентиментально.

— Я не боюсь сентиментальности, — говорю я. — Человек, который ругает сентиментальность, жадный и самонадеянный, так говорила моя мама.

— Хорошо сказано, — улыбается Марианне. — Я дразнила Аню и Брура своим роком и поп-музыкой. Но люди, которые вечером в субботу слушают музыку Судного дня Брукнера, нуждаются в некоей корректировке, думала я тогда. Мы тоже устраивали такие вечера, так сказать, беседовали друг с другом через музыку. Брур тяготел к торжественной музыке и читал нам длинные лекции перед каждым произведением. Тогда я, чтобы отомстить ему, ставила «Роллинг Стоунз».