— Марта Скууг, — повторяю я с почтением. Значит, это мать Брура Скууга и бабушка Ани. Должно быть, она была на похоронах Ани. Хотя я ее не помню. Я ищу в ее лице черты Ани, но не нахожу ничего, кроме удлиненных ушей.

— А кто вы? — спрашивает она, глаза у нее настороженные.

Я протягиваю ей руку:

— Извините. Меня зовут Аксель Виндинг.

Она кивает, извлекая меня из своего личного архива.

— Конечно. — Она словно очнулась. — Вы тоже играли на конкурсе пианистов?

— Да, — говорю я. — И был женихом Ани.

— Ни Брур, ни Аня мне об этом не говорили, — решительно заявляет Марта Скууг.

— Ну что ж…

Она изучает меня, как старые люди любят изучать молодых.

— А что вы делаете в этом доме? Ведь Аня умерла, как вам, наверное, известно.

— Я снимаю комнату у Марианне Скууг.

— Комнату? Почему?

— Потому что я пианист. А в доме есть хороший рояль.

Она кивает, однако мои слова ее не убедили.

— И вы просто въехали в этот дом, где случилось столько трагедий?

— Да, — говорю я. — Но почему вы стоите на улице? Может, зайдете в дом?

Она качает головой.

— Я стою здесь, потому что хочу понять, — говорит она.

— Понять что?

— Понять, почему мой сын покончил жизнь самоубийством. Понять, почему все так ужасно получилось с бедной Аней.

— Этого понять невозможно.

— Не говорите так.

— Пожалуйста, зайдите в дом.

— Нет, благодарю вас. — Она качает головой. — Я хотела только взглянуть на все еще раз.

Некоторое время мы стоим молча.

— А как себя чувствует Марианне? — спрашивает Марта Скууг неохотно, словно вообще не хочет об этом говорить.

— Учитывая обстоятельства, неплохо. Старается много работать, не распускаться. Навести порядок в своей жизни.

— Марианне никогда этого не умела, — говорит Марта Скууг.

— Что вы имеете в виду?

Марта Скууг пристально смотрит мне в глаза.

— Но вы же понимаете, что на все есть причины, — говорит она почти сердито.

— Причины для чего?

— Для трагедии, конечно! — кричит мне Марта Скууг, как будто в этом есть моя вина. — Простите, — тут же спохватывается она.

— Что вы хотели этим сказать? — спрашиваю я.

— А то, что Марианне психически неуравновешенна. Вы прекрасно это понимаете. Вспомните, что ей пришлось пережить.

— Я об этом ничего не знаю.

— Так спросите у нее, если только она в состоянии говорить об этом.

— Меня пугают ваши слова.

Марта Скууг смотрит на меня, пораженная тем, что я не знаю каких-то обстоятельств.

— Но вы же должны знать, что она несколько раз лежала в психиатрической клинике?

— Я ничего не знаю, — бормочу я.

Она как будто понимает, что сказала лишнее, поворачивается и хочет уйти.

— Извините меня, — говорит она. — Я не думала, что меня кто-то увидит. Не знала, что дома кто-то есть. Мне просто было необходимо еще раз увидеть этот дом.

— Но почему бы вам не прийти к Марианне в гости? Она будет вам рада.

Марта Скууг трясет головой.

— Марианне не желает меня видеть, — говорит она. — Слишком многое стоит между нами. Я бы просила вас не говорить ей, что я тут была.

— Этого я вам обещать не могу, — говорю я.

А сам уже знаю, что никому не скажу об этой встрече.

Выпал первый снег. Тот, который еще растает. Который только завораживает. Как зимний путь он еще не годится. В эти дни ко мне приходит Ребекка, однажды утром, в середине бетховенской сонаты. Милая, верная Ребекка.

— Мне нужно было увидеть тебя, — говорит она, стоя в дверях. — Давай немного прогуляемся?

— С удовольствием.

Я надеваю зимнюю куртку и зимние сапоги. На Ребекке коричневая норковая шубка и хорошенькие розовые наушники. Как только мы выходим на дорогу, она берет меня за руку, как будто мы принадлежим друг другу на всю жизнь. Но ведь это не так.

— У тебя все в порядке? — заботливо спрашивает она. — Мне так тревожно за тебя.

— Почему?