Когда в прошлом году я все же сбежала, то у меня с собой было не меньше шести штук. У меня и сейчас осталось немножко от тех денег и еще то, что дал мне мой папа, а потом и ты. Я, как скупой рыцарь, коплю деньги. И по ночам хожу и проверяю, на месте ли они. А вот одежда, украшения, вещи, которые можно купить за деньги, меня не слишком волнуют. Впрочем, ты и сам знаешь. Но мне необходимо иметь при себе определенную сумму «на черный день».

Но не буду забегать вперед. И хочу еще раз повторить, что я не считаю себя несчастным ребенком. Полагаю, мне тогда все было в новинку, столько интересного происходило вокруг, да и мама была такой нежной и любящей, такой теплой и понимающей. Хотя позже теплота ее оказалась какой-то обезличенной и даже засасывающей. Но только не тогда, когда я была маленькой. Полагаю, в то время я особенно нуждалась в материнском тепле.

Даже когда мы обосновались на Сент-Эспри, поначалу все шло хорошо. К нам в гости приезжала масса народу: Блэр Саквелл из «Миднайт минк», который стал мне хорошим другом, а еще Галло, Фламбо — мамин первый любовник, актеры и актрисы со всей Европы.

Триш или Джилл непременно брали меня с собой, когда ездили за покупками в Афины, в Рим, в Париж. Мама построила конюшню для лошадей, которых мне подарила. Она пригласила специально для меня тренера по верховой езде, а еще у меня была гувернантка и наперсница — чудесная девушка из Англии, приобщившая меня к чтению. Я ездила кататься на лыжах, ездила в Египет и Израиль, мне приглашали в качестве преподавателей студентов из Южного методистского университета. [20] На Сент-Эспри у нас была не жизнь, а сплошной праздник.

Когда Триш случайно узнала, что я спала в Париже с тем арабским мальчиком — принцем из Саудовской Аравии, который стал моим первым любовником, — она не рассердилась и не слишком расстроилась. Она просто отвела меня к врачу, чтобы тот выписал мне таблетки, и велела мне предохраняться. И мы поговорили о сексе, что было очень по-техасски и вполне в духе Триш.

«Понимаешь, ты там поосторожнее, я не говорю о том, чтобы не подзалететь и все такое, словом, мальчик должен тебе по-настоящему нравиться, и вообще (хи-хи) не советую сразу прыгать (хи-хи) к кому-то в постель».

Потом она рассказала мне, что когда им с мамой было по тринадцать лет, то они переспали с мальчиками из Техасского сельскохозяйственного университета, а противозачаточных средств у них с собой не было, и потому они разогрели банки с «севен-ап», хорошенько встряхнули и использовали содержимое для спринцевания. Ужас, до чего негигиенично! Но они просто помирали со смеху. «Так что, солнышко, постарайся не забеременеть», — заключила свой рассказ Триш.

Мне кажется, чтобы это понять, надо хорошо знать техасских женщин. Я имею в виду девочек, которые родились и выросли в Техасе, подобно маме, Триш и Джилл. Они вышли из семей, отцами-основателями которых были не расстающиеся с Библией твердокаменные баптисты, но во времена маминых родителей кодекс поведения значительно упростился: надо много работать, делать деньги, стараться, чтобы тебя не застукали в постели с дружком, ну и конечно, чтобы все было в рамках приличия. Словом, те жители Далласа, с которыми я знакома, не были отягощены грузом традиций. Они были материалистами и практичными людьми, и то значение, которое они придавали тому, как все выглядит со стороны, невозможно переоценить.

Я хочу сказать, что в средней школе мама, Триш и Джилл, по их словам, отрывались по полной, но при этом красиво одевались, хорошо говорили, имели кучу денег, пили только по-тихому, и все было прекрасно. Даже мама моей мамы не позволяла себе ни глотка вне стен своего особняка. Она и умерла в шелковом неглиже и шелковых шлепанцах. «Она не была потаскушкой, ну, понимаешь, не шлялась по барам, только не моя мать, она ничего подобного себе не позволяла», — говорила о ней мама. То есть грешить греши, но фасон держи.

Отсюда, родом из детства, и унаследованный мною дух свободы. А ведь мама стала суперзвездой еще до моего рождения. А потому обычные правила поведения ей не годились. И некому было научить меня стесняться своего тела.

Но вернемся к моему рассказу. На Сент-Эспри всем заправляли Триш с Джилл, но, как и мама, они частенько набирались, причем пивом, и мне нередко приходилось ложиться спать под аккомпанемент их пьяных техасских голосов, смеха и звуков шумного веселья.

Но где-то внутри я начинала чувствовать, что маме с каждым днем делалось все хуже. Ее голубая мечта — быть суперзвездой — постепенно ускользала из рук и становилась все более и более недостижимой.

Единственное, что держало ее на плаву, — снимки для рекламы. А потом был тот потрясающий постер Эрика Арлингтона. Постер, пользовавшийся бешеной популярностью и продававшийся везде. Ну да, это было что-то. Но были еще и Триш с Джилл, которые постоянно подпитывали мамины страхи и мамино тщеславие. Которые презрительно фыркали, если показывали новый фильм, увы, без маминого участия, и не уставали доказывать себе, что любая молодая актриса и в подметки не годится моей маме. Они устраивали настоящий цирк из просмотра кинокартины какого-нибудь режиссера, которому в свое время отказала мама. Я хочу сказать, что ничего не происходило. Они смеялись, болтали, выпивали — и все.

И хотя они ухаживали за мамой, заставляли ее есть и рано ложиться спать, но ни разу не были с ней до конца откровенны. Они были союзниками — и только. До самого конца. Но, как сам увидишь, маме, если она действительно рассчитывала вернуться, требовалось нечто большее.

Я не могла спокойно смотреть, как мама постепенно опускается: с этим срочно нужно было что-то делать. Когда мне было двенадцать, я купила на Родосе мотороллер «Веспа» и привезла его домой на пароходе. И я раскатывала по всему острову, выжимая из своей малютки пятьдесят пять миль в час, и в моей голове лихорадочно крутились мысли о том, что мы заперты на Сент-Эспри, совсем как в какой-нибудь французской пьесе.