Потом приехал Блэр Саквелл, который искренне за меня переживал. Он сел сзади меня на «Веспу», подметая двор своим подбитым норкой пальто, и мы поехали к заросшим травой развалинам храма Афины. Блэр попытался меня успокоить, говоря, что я еще так молода и ссылка на Сент-Эспри не может длиться вечно. В один прекрасный день я непременно отсюда уеду. Блэр, конечно, был хорошим другом, но Сент-Эспри мне настолько осточертел, что я уже начала подумывать о побеге.

Ну, все кончилось в тот день, когда появилась Сьюзен Джеремайя. Я понимаю, что ты все о ней знаешь, поскольку сам подтвердил это в Кармеле. И безусловно, видел в моей комнате постер с ее портретом.

Итак, Сьюзен и ее съемочная группа высадились без разрешения на Сент-Эспри, что, впрочем, уже неоднократно делали сотни людей до нее. Но когда Сьюзен сказала, что она из Техаса, мама ответила: «Заходи, не стесняйся».

Я еще не встречала таких женщин, как Сьюзен, хотя, можешь мне поверить, за свою жизнь я навидалась актрис из всех стран мира.

От Сьюзен у меня просто дух захватывало. Сначала я, правда, решила, что шляпа и ковбойские сапоги — это уже перебор. Мы все родом из Далласа. Я родилась в Далласе. И постоянно ездила на ранчо дяди Дэрила. Но никто из нас так не одевался.

Но уже через двадцать четыре часа стало понятно, что подобная одежда прямо-таки создана для нее. В своих ковбойских сапогах она прошагала много миль по воде, пескам и высокой траве, карабкалась в них по горным тропам. Она носила исключительно джинсы и мужские рубашки. У нее даже и платья-то никогда не было.

Когда мы спустя какое-то время оказались в Каннах, я думала, что уж здесь Сьюзен точно наденет нормальную женскую одежду. Но не тут-то было. Сьюзен всю дорогу ходила в своем прикиде для родео, совсем как в фильме «Ковбой из Райнстоуна»: в атласной рубашке, брюках, с сигаретой в зубах — словом, полный отпад. Сьюзен, может, и не соответствует общепринятым канонам красоты, но по-своему очень недурна.

Я хочу сказать, она высокая и худощавая, в ней есть нечто типично техасское: высокие скулы и глубоко посаженные глаза. Волосы у нее коротко стриженные, вьющиеся, словно уложенные дорогим стилистом, хотя я точно знаю, что она ничего с ними не делает.

От Сьюзен у всех захватывает дух. И она прекрасно умеет обращаться с прессой. Она смотрит прямо на репортеров и говорит: «Я понимаю, чего вы хотите», но в обиду себя никогда не дает.

Ну ладно. Вот так она выглядела, и такие у нее были манеры. Но ее внутреннее содержание было еще более поразительным. Сьюзен была глубоко убеждена, что может все. Остановить Сьюзен было невозможно. Если Сьюзен чего-то хотела, то и секунды не проходило, как она уже тянула за этим руку.

Приехав на Сент-Эспри, она села напротив мамы на террасе и с ходу принялась нахваливать свой фильм, а еще рассказывать, что ей необходимо его закончить: типа того, представляет ли это для мамы интерес и не хочет ли она помочь женщине-режиссеру из Техаса, и все такое.

Потом она собиралась снять большую картину в Бразилии, а затем — в Аппалачах, причем она не только снимала фильмы, но и писала к ним сценарии.

У ее отца, жившего в Техасе, было полно денег, но сейчас Сьюзен сидела на мели. Она разом просадила те восемьсот тысяч, что дал ей отец, а потому тот поклялся, что больше не даст ей ни цента.

И вот, как ты, наверное, знаешь из журналов, мама дала Сьюзен пустой чек. Мама должна была получить свой процент с проката «Конца игры», и именно она выдвинула фильм на Каннский кинофестиваль.

Мы еще не успели покинуть террасу в то первое утро, а мама уже устроила мне роль в фильме. Она указала на меня Сьюзен и сказала: «Эй, если можешь, сунь куда-нибудь Белинду. Разве она не прелесть? Правда, хорошенькая?»

То была мамина обычная манера заставить режиссера занять меня в его фильме. «Эй, сунь Белинду в эту сцену», — говорила она прямо во время съемок, и, не буду скрывать, мне нравилось. Но маме никогда не приходило в голову предложить режиссеру указать мое имя в титрах. Таким образом, на моем счету двадцать два фильма, но моего имени даже в титрах не стояло. В некоторых из них я говорю и играю, в одном меня даже убивают, но в титрах я тем не менее не значусь.

И так было всегда. До выхода на экран «Конца игры».

Сьюзен посмотрела на меня и сразу решила, что я ей подойду. И за одну ночь придумала для меня роль.

Она разбудила меня в четыре утра и спросила, говорю ли я по-гречески. Да, говорю, но с акцентом, сказала я. Хорошо. Всего пара слов. И уже на следующее утро мы приступили к съемкам на побережье.

Я повидала множество съемочных групп, но методы Сьюзен стали для меня открытием.

Группа состояла всего из пяти человек, а за камерой стояла сама Сьюзен. Причем во время съемок она сразу же монтировала фильм, так чтобы не надо было слишком много вырезать. Я поняла, что она ничего не делает просто так. Причем ни у кого даже сценария не было. Сьюзен просто объясняла нам, что к чему.

Когда мы с Сэнди Миллер попали в тот маленький домик, а потом легли в постель, мне показалось, что любовная сцена расстроила Сэнди. Они со Сьюзен были любовницами, правда, тогда я еще этого не знала. Однако Сэнди хотела стать известной актрисой, а Сьюзен сказала, что эпизод очень важный, и Сэнди пришлось играть, причем без дураков, и она сделала все, как велела Сьюзен.

Не знаю, заметил ты или нет, но я не занималась с Сэнди любовью. Это делала Сэнди. И опять же, если ты не заметил, хочу сказать, что Сэнди — роскошная женщина. Благодаря Сэнди я наконец поняла, почему мужчины иногда называют женщину персиком. Сэнди сама была как большой сочный персик. А откровенно говоря, она штучный товар.