Внутри него опять раздавались голоса, громкие на таком фоне, и он лежал, слепой в темноте, прислушиваясь к ним. Как долго у него хватит сил жить так? После месяца или года такой жизни, если она вообще продлится так долго, можно ли привыкнуть к этому внутреннему трепу, чтобы не слышать его совсем?

Казалось, это не имеет большого значения. В его мозгу происходило медленное перемещение и обустройство, которое закончилось проблеском осведомленности с одной стороны и болью с другой. Боль была здесь, достаточно близко, чтобы дотронуться, и такой же неприятной, как всегда, но было такое чувство, как будто он смотрит на нее через окно. Или как будто он смотрит вниз, в темные глубины океана…

Кип смутно осознал, что начало действовать успокоительное, которое он принял. Затем он поплыл по течению, поворачиваясь медленно в пространстве, в то время как его очертания таяли и расплывались, и темнота вливалась в него, пока они не стали единым целым.

Он медленно начал пробуждаться, в его мозгу застрял фрагмент сна. Какое-то мгновение он думал, что все еще спит и что раздававшиеся голоса были частью его сна, так как они разговаривали о блондинке. Но яркая, жаркая картина исчезла, растворилась, а голоса остались.

– …(сдавленный смех) парень, что за пара… как бы вам понравилось (смех)…

Кип запутался в постельном белье, и был весь липкий от пота. Воздух был холодным и свежим. Окна казались продолговатыми серыми нишами на черном фоне. Должно быть, скоро наступит утро.

Они подсматривали мой сон, подумал он, и внезапно ему стало так тошно, что он больше не мог переносить звуки их голосов. Он вызвал конкурирующий шум у себя в голове: песни, всплывшие воспоминания о маршах Суза, толпы на футболе, кегельбаны и тому подобное. Постепенно голоса стихли, но он цеплялся за воспоминания, более связные и более яркие, ожившие теперь: после полудня в субботу, воздух бодрящий и холодный, дешевые места для зрителей, масса лиц… футбольный мяч медленно падает вниз, голубое небо над стойкой ворот… Эвелин Несбит, сидящая напротив него в Грог Шоп… Мери Клайд, маленькая брюнетка, с которой он встречался в Сноквальми… и Анжелика. Анжелика. Анжелика…

Кип стоял босой возле кровати, его пальцы сжимали выключатель от лампочки, висящей над кроватью. Он моргал от внезапного теплого света.

Как насчет этого?

Он обнаружил, что думает об Анжелике, спящей в соседней комнате. Не о той Анжелике, которая имеет в виду именно «нет», когда говорит «нет», и никогда не будет стесняться, произнося «да», если она имеет в виду именно это; и не об Анжелике, страстно увлеченной политикой, но просто об Анжелике, мягкой и теплой, спящей в темноте.

Это было неправильно. Не потому, что так говорится в каждой книге, но потому что таких отношений никогда не было между ним и Анжеликой, и, по всей видимости, теперь уже не будет.

И даже теперь, осознал Кип с ужасом и стыдом, его это не заботило.

Он не беспокоился, что она будет бороться. Его не волновало, будет ли она кричать.

Внутри него установилась тишина ожидания, и от этого почему-то было еще хуже. Было бы легче, если бы они разговаривали с ним, убеждая его, исподволь внушая свои пакости; тогда бы ему помогла злость на них.

Кип оцепенело нагнулся, нашел свою одежду и начал одеваться.

В дальнем конце гостиной горела одна лампа. Кто-то стоял на коленях перед ней. Острый клин света падал на рыжие волосы: Нэнси. Кип попытался тихо пройти мимо нее, но она обернулась, прежде чем он дошел до двери.

– Кип? – Она неуклюже поднялась и подошла к нему. Платье свободно болталось на ней, неподпоясанное и незастегнутое. Она увидела его лицо и остановилась. – В чем дело, Кип?

– Ни в чем.

Он открыл дверь. Голоса стали слышны вновь. Это было невыносимо – он-то даже не обратил внимания, что под платьем у Нэнси ничего не было, зато они заметили… Он хлопнул дверью в ответ на ее вопрос: «Куда ты идешь?» и сбежал по лестнице.

Слабый розово-жемчужный свет начинал пробиваться над верхушками зданий на востоке. Под светлеющим небом лежал город, холодный и серый. Кип задержался на минутку, засмотревшись на оборванного человека, спящего возле дверей. Интересно, кто-нибудь внутри него тоже подсматривает его сны?

За ним по тротуару застучали каблучки. Он обернулся. Это была Нэнси. Она задержалась, чтобы надеть туфли и пальто, и она что-то держала под мышкой.

Нэнси остановилась в нескольких футах от него и стало ясно, что она несла. Это был плащ Кипа, свернутый в узел.

– Я подумала, что тебе понадобится вот это, – сказала она нерешительно.

– Спасибо.

Она стояла, ожидая, и он понял, что она не собирается поднимать скандал или идти за ним, если он попросит ее не делать этого.

– Ты действительно хочешь мне помочь? – спросил он.

Она серьезно кивнула.

– Я пытаюсь это делать.

– Хорошо. Пошли.

Она шла рядом с ним быстрыми, мелкими шагами.

– Куда мы идем?

– Мы ищем ящик, – объяснил он и продолжал идти, размахивая руками, сжатыми в кулаки, а кровь ритмично пульсировала у него в висках, и в этом ритме ему чудилось: «Анжелика… желика… желика…»