Кип чихнул, пошарил в пустом кармане в поисках платка и вытер нос рукавом. Ленточки перекрещивались на двери, ведущей в холл, и она выглядела как длинная дорога в никуда. Он то ли сел, то ли упал, прислонился спиной к стене, и, прежде чем открыть бутылку, почесал самые скверные старые и все новые зудящие места.

Когда бутылка опустела – скорее, чем ему бы хотелось, – дверь отворилась. Он постарался сфокусироваться на ней и проследить. Это вошла Анжелика, утопавшая в норковом жакете, на котором все еще висела магазинная бирка. Кроме жакета на ней были широкие брюки с вышивкой и виднелся черный пупок фотоаппарата. С позиции Кипа казалось, что туловище Анжелики наклонено к полу под неестественным углом.

У Анжелики было около миллиона снимков местных официальных лиц в сомнительных позах. Некоторые из них были политически компрометирующими, другие просто смешными, а третьи непристойными; ее комната была забита ими. Она старалась оставлять их на столе у своего шефа, в справочных отделах газет, на сидениях автобусов; никто никогда не обращал внимания на снимки, их рвали и выбрасывали в урну, но она продолжала делать то же самое. Остальное время она тратила на хождение по магазинам; все пространство ее комнаты, не занятое снимками, было забито норками и горностаями, последними парижскими моделями, драгоценными камнями, ожерельями, брошами и деньгами, образующими целый хрустящий бумажный пояс. Она много говорила о том, что переберется отсюда, но оставалась по той же причине, что и все они: ей нужно было с кем-нибудь говорить, а иначе можно было сойти с ума.

– Что это еще такое? – спросила она, отводя в сторону скрученные ленточки и посмотрев долгим взглядом сначала на Кипа, а затем на Нэнси. – Пропойца и сумасшедшая, – сказала она утомленно, но ее горло напряглось, так как ей пришлось перекрикивать леденящие душу вопли, рвавшиеся из проигрывателя.

– …как прекрасная мелодия, – вскричал голос с пластинки.

Раздался заключительный аккорд оркестра, музыка прекратилась и только слышен был скрип самого проигрывателя. Нэнси спустилась со своего трона.

– Выключи его, – сказала Анжелика.

Нэнси продолжала идти, двигаясь как восковая фигура. Она опустила иглу в желобок крутящегося диска и, развернувшись, пошла к трону, но еще не раздалось ни звука, как Анжелика была возле проигрывателя и сняла иглу с пластинки. Нэнси опять повернулась и пошла к проигрывателю.

– Послушай, – сказала Анжелика, – у меня был трудный день…

Нэнси опустила иглу.

Анжелика резко отбросила иглу, сняла пластинку и, ударив ею о крышку проигрывателя, разбила ее на дюжину кусков.

– …и я устала, – продолжила она. – Устала! Теперь ты понимаешь?

Нэнси ничего не ответила. Она взялась двумя руками за фотоаппарат и отскочила назад. Ремень фотоаппарата потащил и Анжелику, пока не соскочил у нее с головы. Нэнси бросила фотоаппарат и нанесла Анжелике удар до того, как та ударила ее снизу. Они упали и покатились, вцепившись друг другу в волосы, визжа, как несмазанные петли на дверях.

Кип нащупал позади себя дверной косяк и, пошатываясь, приподнялся. Он вычислил направление, добрался до середины комнаты и нагнулся, чтобы схватить Анжелику.

Она была скользкой, как рыба, в своем пальто, но он собрал в охапку весь этот мех и поднял ее, хотя она лягалась. Затем кто-то подставил ему ножку, и он тяжело упал на твердый фотоаппарат и мягкое теплое тело. Удар погасил свет в его глазах. Когда он снова попытался сесть, чей-то локоть ударил его по подбородку, а когда он вновь начал падать, то чьи-то ногти расцарапали его нос. Он ударился головой об пол, как о покрытый ковром обломок кирпича.

Когда он опять стал понимать, где верх, а где низ, то выполз из свалки и пополз от этого места. Но дверь, которую он открыл, оказалась не той, и он вывалился в холл. Там его и вырвало.

Кто-то пнул мусорный ящик, и эхо прокатилось по темной улице.

Кип сидел на холодных каменных ступенях, сжимая голову руками. Ночной воздух струился сквозь его пальцы. Он прислушивался к пустоте внутри себя. Он был одиноким пьяницей, его тошнило, и голова у него была вся в ушибах, но голоса исчезли! Он снова был пустым домом, отвратительным и пустым, пустым и холодным.

Это все-таки оказалось для них слишком много. Они хотели драки, но не желали шишек. Хотели пить – но не до рвоты.

А, может быть, они уже были готовы уйти. Никто из них больше не задерживается надолго. Их перебывало в нем… Сколько же их было со вторника? Он потерял счет.

Однако, пустым он тоже оставался ненадолго.

Итак, Кип сидел здесь – это была та короткая передышка, когда он находился в здравом уме, – лицом к лицу с фактами, о которых он не хотел помнить и о которых ничего не хотел знать.

Анжелика.

Он уже знал, что случилось с ним. Знал уже на протяжении долгого времени. Каждое новое вторжение было хуже, чем предыдущее; он получал наросты, и морщины, и икоту, и изжогу, и перхоть, и пятна парши, и растущие внутрь ногти на пальцах ног. А, возможно, будут болезни и еще хуже. Он был разрушающимся старым домом, разделенным на квартирки с холодной водой и общими спальнями, заполненными временными жильцами с дырками в носках. Когда-то он был ценной собственностью, и его владельцы заботились о нем. Теперь он обесценился.