— Может, лучше пешком?

— Вопрос не в том, Арин, ходить или ездить. Вопрос — куда теперь ходить или ездить! Боюсь, девочка моя, что на него я ответить не смогу.

Он свернул в переулок, разыскивая место для парковки.

— Нам нужна одежда. Сколько там в кошельке?

В бумажнике Дауда оказалось две сотни шекелей и две стодолларовые бумажки.

— Ну, — протянул Кац с некоторым облегчением, — не сокровища Креза, но все-таки… Если не покупать штанов от Версаче, то на эти деньги можно одеться. Мне с моей подранной физиономией и окровавленной задницей в лавку не сунуться, поэтому пойдешь ты…

Он улыбнулся, и Арин сразу стало легче. Рувим не падает духом, значит, и она не должна!

— Еще не забыла, как умываться?

Он достал из кармана в двери недопитую прежним хозяином пластиковую бутылку с водой.

— Приводи себя в порядок — и вперед! Вот и лавка…

Профессор направил джип двумя колесами на тротуар и остановился.

— Квитанцию за неправильную парковку нам не оплачивать! — пояснил он. — Давай-ка я тебе солью!

Арин кое-как умылась, но вид все-равно получился страшноватый. Стоящие колтуном волосы, из которых даже ливень не вымыл всю глину и грязь, руки с ободранными пальцами и сломанными грязными ногтями…

На бледном с недосыпа, исцарапанном лице горели красные воспаленные глаза.

Она посмотрела на свое отражение в зеркальце солнцезащитного козырька и едва не расплакалась.

— Не все так плохо, — попытался утешить ее Рувим. — Главное, что мы оба живы. И я уверен, что и Валентин жив. Он обязательно найдется! Ну, не мог мой родной племянник утонуть! Не мог — и все! Ты верь мне, девочка! Главное, чтобы все были живы, а остальное… Остальное можно перетерпеть. Так что вытри свои красивенькие глазки! (Арин всхлипнула). Всё, всё, всё, всё… Никаких слез! У нас нет времени на слезы! Если нас поймают сейчас, не успеешь даже носом шмыгнуть! Слушай меня, девочка! Соберись! Идешь и покупаешь одежду на нас двоих. Обувь спортивную, самую простую. На что денег хватит. Сандалии не бери, нужны закрытые пальцы. Носки хлопковые, подлиннее. Это в первую очередь. Остаются деньги — берешь очки от солнца, бейсболки. Очки покупай большие, на пол-лица. Понимаешь, зачем?

Арин кивнула и проглотила слезы.

Нет, решительности и мужества она не потеряла, но чужая изможденная женщина из зеркальца напомнила ей, как же она устала! Силы были на исходе. И никто в целом мире не мог сказать, чем это закончится и закончится ли вообще.

— Умница, — похвалил Кац, роясь в подлокотнике. — Все понимаешь, значит, моя девочка на месте! Давай, дуй на шопинг, Арин. У нас времени в обрез!

Хозяин лавки — пожилой араб с грустными глазами и острым подбородком — при виде девушки приподнял бровь, но ничего не сказал. В лавке пахло кальяном и слежавшимися вещами, но зато цены были доступными. Профессор явно не знал, сколько может стоить товар в таком магазинчике, иначе бы точно обрадовался. На званый ужин в таких нарядах было не сунуться, но слиться с толпой туристов на многолюдных иерусалимских улочках — вполне!

Арин остановилась на просторной светлой футболке с эмблемой Калифорнийского университета, беспородных джинсах китайского происхождения и кроссовках «Меррел» явно не первый год стоявших на распродаже из-за неходового размера. Ей же обувка пришлась почти впору — ходить в обуви на пол-сантиметра больше, чем надо, удобнее, чем в одном ботинке. Второй ботинок слетел с ноги Арин еще в ущелье и, наверное, сейчас уже плавал в Мертвом море.

Она оделась за ширмой (араб пытался подглядывать за ней, но заметил, что она все видит, и ретировался за прилавок), и продолжила рыться в ворохах шмотья, лежащих вокруг. Поиски ее завершились успешно. Для профессора сгодились китайские матерчатые кроссовки, хлопковая клетчатая рубаха на мелких пуговках и синие льняные брюки с распродажного лотка. Все вместе хозяин продал за тридцать долларов да еще сделал скидку на очки и шапочки, так что денег у беглецов осталось еще немало.

Рувим переоделся на заднем сидении, кряхтя и постанывая — болела простреленная ягодица. Ни у него, ни у Арин не было возможности сменить повязки, но пока спасали антибиотики. О том, что будет, когда раны начнут гнить, профессор Кац не хотел и задумываться. Будет день, будет пища… Тут уж не до жира!

Они бросили джип с незапертыми дверцами и ключами в замке зажигания.

— Мы с тобой капиталисты, — Рувим подсчитал наличность и остался доволен. — Причем бессовестные, нажившие состояние грабежом беднейших прослоек арабского населения! Если верить моему другу Бене Борухидершмоеру — утихомирить совесть легче, чем чувство голода. И он таки прав! В ресторан пригласить тебя не могу, не одет, а вот в местной забегаловке нам самое место. Не знаю, как ты, а я умираю от голода! Перекусим, а в процессе и решим, к какому берегу нам прибиться…

В Старом городе небольших ресторанчиков почти столько же, сколько сувенирных лавок. Здесь, буквально в двух шагах от главных туристических маршрутов, было сравнительно тихо и, если не обращать внимание на детали, то вполне можно окунуться в атмосферу настоящего старого Иерусалима. Харчевня, которую облюбовала Арин, убери из нее пластиковую мебель, допотопный телевизор в углу и холодильник, вполне могла бы существовать лет двести-триста назад. И хозяева, пожилая арабская чета, соответствовали этому впечатлению. Он — толстый, весь поросший черной шестью, словно камень мхом, остро пахнущий потом, чесноком и еще какими-то специями. Она — маленькая, высохшая, морщинистая, с руками — птичьими лапками и птичьей же головкой на тонкой веточке шеи.

Вид беглецов не вызвал у них удивления. Меню в харчевне обнаружилось только на арабском и занимало один лист крупным почерком, зато готовили здесь вкусно, а стоила еда дешево. Через несколько минут весь стол был заставлен тарелками и пиалами с разнообразными закусками из овощей и мяса, вид, вкус и названия которых привели бы в недоумение любого европейца.

Только управившись с большей частью принесенного толстяком-хозяином, профессор и Арин почувствовали, насколько были голодны, а через несколько минут — насколько вымотались. Сказать, что их начало клонить в сон — это ничего не сказать. Рувим заказал кофе по-арабски, и хозяин тут же принес щербатые старые чашки с густым напитком, испускавшим оглушительный аромат. Древний телевизор в углу бубнил неразборчиво, по экрану стекала выцветшая картинка, бежали помехи, над остатками еды закружились голодные весенние мухи, счастливо избежавшие развешенных по углам «липучек».