Шрифт:
Профессор Кац не сразу понял, что именно рисует немощный от возраста кинескоп, а когда понял, кофе потерял для него вкус, а съеденное мерзко зашевелилось в животе.
Канал был арабским, но такие новости транслировались лицензированными станциями в обязательном порядке.
— Твою мать… — сказал Рувим на языке страны, в которой родился. — Твою ж в бога в душу мать!
Арин идиому поняла частично, но, повернувшись к экрану, сама охнула от неожиданности и страха.
На весь Израиль показывали ее фотографию (взятую из армейского личного дела) и фотографию Валентина. Текст можно было не слушать. По нижней кромке картинки бежали строкой телефоны, мигала красным надпись «немедленно сообщить».
— Спокойно, — сказал Рувим, обращаясь не столько к девушке, сколько к себе самому. — Спокойно, Арин! Пока еще ничего не произошло, а у нас, кажется, варианты появились… Во-первых, теперь я знаю, кому мы позвоним и как это сделаем. А во-вторых, у нас есть возможность сдаться!
— Кому сдаться?
— Властям, — Кац показал подбородком на телеэкран. — Если все сделать правильно, у нас будет защита. Но давай смотреть на такой расклад как на крайний случай.
— А какой случай не крайний?
— Пелефон с тобой?
— Да.
— Давай-ка сюда.
Рувим взял трубку и бросив быстрый цепкий взгляд на бегущую строку, набрал номер.
— Считай до сорока пяти, — приказал он Арин. — Тихо, но вслух… Давай!
На том конце линии подняли трубку.
— У меня есть информация о нахождении Арин бин Тарик, — произнес профессор по-арабски.
Голос у него изменился до неузнаваемости, задребезжал по-старчески, просел. Толстяк-хозяин уставился на Каца в недоумении, потом посмотрел на экран своего антикварного телевизора, снова на Каца, опять перевел взгляд на Арин и тут же спал с лица. Щеки у него обвисли, словно бока у пробитого футбольного мяча.
В пелефоне загудел чей-то баритон.
— Нет, — проскрипел профессор, — вам я не скажу ничего. Я перезвоню по этому же номеру через полчаса и хочу говорить только с Ави Дихтером. Ты слышишь меня, парень — только с Ави Дихтером. Скажи ему, что старый египтянин скажет ему то, что нужно! Понял? Я знаю, что он в отставке. Ну и что?
— Тридцать… — сосчитала Арин, не сводя с профессора глаз.
Голос в трубке заворковал, стал мягче — говорящий явно пытался уговорить Каца стать по покладистее.
— Тридцать пять! Тридцать шесть! Тридцать семь!
Рувим кивнул — я все слышу и тут же показал кулак хозяину, который начал приставным шагом двигаться прочь из залы. Толстяк побледнел еще больше и замер, прислушиваясь к разговору.
— Вам нужно найти девку? — спросил Кац у ласкового собеседника. — Тогда дайте мне поговорить с Ави. Иначе я больше не позвоню. Полчаса!
— Сорок три, сорок четыре…
— Все, — отрезал Рувим и отключился.
— Иди сюда! — приказал он перепуганному ресторатору. — Иди сюда и слушай меня, хадратек [38] .
38
Хадратек — уважительное обращение к мужчине а Сирии, Палестине, Египте. К женщине обращаются «хадратик».
Хозяин не двинулся с места. Он выглядел так, будто бы в его кафе только что попала молния.
— Мы сейчас уйдем, — продолжил Кац. — Просто уйдем. Мы никому не хотим зла. Ты получишь деньги за еду и еще чуть-чуть. За молчание. Понял? И молчать ты будешь до полудня. Потом говори сколько хочешь, ничего тебе за это не будет.
Рувим встал, и Арин встала вместе с ним. Толстяк сразу стал ниже ростом. Жена-птичка на миг мелькнула в дверях кухни, но ничего не заметила и исчезла внутри помещения.
— Но… если ты откроешь рот до полудня, — сказал профессор, приблизившись к хозяину вплотную, — то я вернусь, чтобы ты закрыл его навсегда!
Рувим был на голову ниже араба и глядел на него снизу вверх, но выглядело это так, будто бы Кац навис над ним Пизанской башней, могучий и страшный.
— Руку дай! — приказал профессор, сверля араба недобрым взглядом.
Он сунул в протянутую потную руку кучу мятых шекелей и, ухватив Арин под локоть, выскользнул в двери, сразу оказавшись на кривой и нечистой улочке, выходящей к рыночному кварталу.
— Бегом! Бегом! — торопил он Арин, на ходу разбирая телефон на части.
Батарейка полетела в сторону и Рувим с размаху ахнул трубкой о камни тротуара. В стороны брызнули цветные осколки, зазвенели металлические детальки.
— Уходим!
Поворот, короткий проулок…
Кац шмыгнул в задние двери какой-то лавки.
Тесный проход между тюками с товаром, комната с какими-то людьми (профессор крикнул: «Мы уже уходим!» и люди прянули в стороны, испуганно косясь на странного незнакомца с женщиной, прикрывающей лицо), снова лавка с коврами, сумками, полудрагоценными камнями в плетеных корзинках и разноцветными кальянами на полу…