Был девятый час дня, когда впавший в беспамятство Иешуа поднял голову и посмотрел на застывшее в небе солнце, затянутое легкой дымкой приближающегося хамсина и крикнул изо всех сил:

— Или! Или! Лава савахфани? [51]

Сил у Иешуа оставалось немного. Крик его прозвучал, словно стон. Он уже не видел никого из нас. Возможно, он даже не понимал, что с ним происходит. Вар-Равван, распятый на соседнем кресте, давно сошел с ума и распевал молитвы — слова путались, он то и дело запинался и начинал странно, по-лошадиному, трясти косматой головой. И смеяться. Гестас, казавшийся самым крепким в начале казни, уже хрипел и кашлял кровью. Легкие его не выдержали и он умирал. Речь шла не о часах — минутах. Кашель разрывал его изнутри, в легких хлюпала вода вперемешку с кровью. Но Всемогущий не благоволил к нему и не давал потерять сознание.

Счастлив был только Дисмас, который лишился чувств больше часа назад и с тех пор больше не возвращался в сознание. Он все еще дышал: грудь вздымалась, из приоткрытого рта вырывались хрипы, но не страдал. Страдала оболочка — истерзанная, прибитая коваными гвоздями к перекладинам, самого Дисмаса в ней уже не было.

Как ни странно, несколько человек из тех, что все еще ждали зрелища за оцеплением, в ответ на крик Иешуа рассмеялись. Один из них стоял неподалеку от меня — ремесленник с рябым лицом, низкорослый и лысоватый, несмотря на молодость.

— Что же ты не спасешь себя, машиах! — крикнул он. — Ты же спасал других, так помоги себе!

— Ты же собирался построить Храм в три дня! — присоединился к нему темноволосый верзила с рукой, перевязанной грязной тряпкой, и одутловатым лицом. — Сойди с креста, лжец!

Га-Ноцри мазнул мутным взглядом по вздрагивавшему от кашля Вар-Раввану и прохрипел едва слышно:

— Ц’мээт [52] …

Его никто не услышал, только Мириам, его жена, его женщина, каким-то чудом уловила этот шепот, больше похожий на предсмертный стон.

— Он хочет пить, центурион! — крикнула она и попыталась броситься к крестам, но другие женщины повисли на ней. — Он просит пить! Дайте ему воды!

В небе на юге отчетливо громыхало. Странный ветер, стелящийся по самой земле предшественник бури, крутил у ног центуриона крошечные вихри, но выше не поднимался.

Лицо центуриона было красным. Я даже различал на висках засохшие потеки пота.

Сегодняшнее солнце опалило центурионов немаленький нос, сожгло кожу на щеках и на лбу. Он давно разменял четвертый десяток, раздался в талии, но твердая походка и движения выдавали в нем опытного воина, которому прожитые годы не были тяжким грузом.

Он не казнил, он исполнял обязанность. Ни излишней жестокости, ни жалости, ни каких-либо чувств — просто работа, которую надо сделать. Грязная солдатская работа. Глядя на него, я подумал, что в сердце моем, переполненном горем и злостью, нет ненависти к этому человеку. Даже имея возможность убить его немедленно, я бы не стал убивать. На его месте мог оказаться любой другой легионер, более жестокий, преисполненный неприязни к моему народу, и муки моего друга Иешуа могли бы стать во много крат больше.

Услышав просьбу Мириам, центурион шагнул к основанию креста га-Ноцри и прислушался:

— Ц’мээт… — повторил Иешуа уже громче.

Воин расслышал слово и, посмотрев на распятого, кивнул.

По его знаку подбежал солдат с пилумом и ведерком с теплой поской, в которой плавала губка. Когда кончик копья с наколотой на него губкой оказался перед лицом Иешуа, тот жадно впился в пористую поверхность губами, с шумом высасывая из нее кислую, отдающую уксусом влагу.

Центурион искоса взглянул на Мириам и зашагал к человеку, сидящему под навесом из полотна чуть в стороне от места казни. Человек этот был одет в грязного цвета плащ с капюшоном, скрывавшим лицо от посторонних глаз, но я, как и все в Ершалаиме, знал обладателя этого одеяния.

Они говорили недолго. Афраний взглянул на висящее в небе солнце, потом на редкую толпу, мающуюся от духоты за двумя рядами оцепления, на женщин, жмущихся друг к другу, на кресты с прибитыми к ним телами…

И кивнул.

Центурион побежал от него прочь тяжелой рысью. Сразу оживилось поджаренное на солнце оцепление, солдаты, стоящие под крестами, даже лошади — и те затоптались на месте, предчувствуя, что скоро окажутся вдалеке от этого выжженного, воняющего кровью, потом и мукой места.

Центурион протопал до коновязи, ловко вскочил на спину вороного легконогого коня и мгновенно преобразился. Казалось, что он сбросил лет десять, а, может, и больше. Конь, почуяв твердую руку хозяина, пошел боком, выровнялся и шагом понес всадника к крестам. Подскочивший к центуриону воин передал тому копье…