И он позвал дядюшку Шульца, чтобы рассчитаться за ужин.

Когда они снова садились в машину, сосновый лес уже притаился в ночи. Наводя страх на окрестности, ухал филин.

— А вы сейчас совсем такая же, как и тогда, в Поленове, — проникновенно сказал Штудниц.

— Неисправимый фантазер, — откликнулась Ярослава.

Каждый день, проведенный Кимом на гауптвахте, казался ему нескончаемо длинным, тягучим и бесплодным. И если бы не думы о девушке, так внезапно повстречавшейся ему к крепко запавшей в сердце, он совсем бы пал духом. Теперь же мысленно разговаривал с ней, давал волю своей фантазии, рисовал картины новых бед и опасностей, в которые попадала девушка и из которых ее неизменно выручал и спасал он, Ким Макухин.

Ким убедил себя в том, что страшное слово «прощайте», сказанное девушкой, сбудется и что он больше никогда не увидит ее и она останется лишь в его мечтах.

Думал он в эти дни и о возможной встрече с матерью, и все же не мог не укорять себя за то, что даже о матери вспоминает сейчас не так часто и не с таким обжигающим душу волнением, как о девушке, которая жила совсем рядом с ним, Кимом, была ему прежде неизвестной и чужой, а теперь вдруг сделалась необходимой и близкой.

Сейчас у Кима, как никогда, было достаточно времени и для радостных и для горестных дум. Впервые в жизни испытывал он обидное и униженное чувство человека, подвергнутого наказанию. И несмотря на то, что вовсе не рисовался, признавая вину, и внутренне вполне сознавал справедливость наказания, его не переставала угнетать и подавлять мысль о том, что это наказание, каким бы оно ни было строгим, не искупает его вины и не восстанавливает потерянного им доверия. Тем более что он не сказал всей правды ни Жердеву, ни сослуживцам. Чувство раскаяния не давало ему покоя, и даже то, что он нарушил дисциплину не ради себя, а ради девушки, не успокаивало и не приносило облегчения. Особенно мучительно было сознавать, что он подвел младшего лейтенанта Жердева и тот, несомненно, выслушал от командира батареи, а может, и от самого командира дивизиона крайне неприятное внушение. Кроме того, он, Ким, подвел и весь взвод, который занимал в батарее первое место. Кое-кто во взводе строил невеселые предположения: «Ну вот, из-за Макухина теперь и нас в город не пустят…»

Сидевший вместе с Кимом на гауптвахте долговязый, белобрысый, похожий на немца пехотинец, назвавшийся Костиком, подивился удрученному состоянию Кима и бодро заявил, что, тот не солдат, кто ни разу не сидел на гауптвахте, и посоветовал Киму радоваться жизни во всех ее проявлениях, ибо, как он утверждал, бывает куда хуже. Ким не стал его переубеждать и попытался отмолчаться.

— Губа не тюрьма и тем более не кладбище! — не унимался Костик. — Не дрейфь, артиллерия!

— Понимаешь, и не самое подходящее место для нормального человека, — невесело сказал Ким.

Костик, наморщив лоб, уставился на него, силясь вникнуть в смысл сказанного, и, презрительно усмехнувшись, бросил:

— Подумаешь, Спиноза! — и принялся насвистывать бодренький мотивчик.

Единственным утешением для Кима было то, что на гауптвахту регулярно приносили газеты. Никогда прежде он не набрасывался на них с таким жадным нетерпением, как теперь. Он читал их от первой до последней страницы и, к своему удивлению, не находил тех тревожных симптомов, которые так явственно прозвучали в словах отца. В школах подходили к концу занятия, десятиклассники готовились к экзаменам («Скоро загудите в армию, братишки!» — почему-то обрадованно отметил Ким), в сообщениях из-за рубежа, в том числе и из Берлина, не проскальзывало ничего тревожного («В точности подтверждается Заявление ТАСС», — удовлетворенно подумал Ким), футболисты продолжали с прежней яростью атаковывать ворота друг друга.

С особым пристрастием читал Ким газету, которую редактировал отец. Читая, он пытался представить себе его, склонившегося над свежими оттисками, только что доставленными из типографии, и думающего о том, что газетные страницы во имя большой политики не могут во всей полноте передать той грозовой атмосферы, которая сгущалась над нашей землей.

Даже во сне Кима не покидали воспоминания о девушке. Засыпая, он сражался с чудовищами, словно пришедшими из страшной сказки. Костика, чей сон был удивительно, до болезненности чуток, бесили выкрики Кима, он по нескольку раз за ночь принимался с остервенением тормошить его, грозясь пожаловаться коменданту и вручить ему, как он выражался, вербальную ноту с просьбой о переселении на другую виллу. Ким извинялся, обещал исправиться, но кошмарные видения не покидали его.

Срок ареста у Кима заканчивался в понедельник, Костик отчаянно завидовал ему, так как был посажен «на полную катушку», и уговаривал Кима после выхода с губы снабжать его по возможности «доппайком» для поддержания здоровья, измотанного в борьбе с полюбившими гауптвахту комарами. Сладко поесть Костик был великий мастер.

Стоял полдень жаркого воскресного дня. Крыша и стены фанерного дома, в котором размещалась гауптвахта, так накалились, что, казалось, вот-вот вспыхнут тихим пламенем. Нежный Костик изнывал от жары.

— Кружку пива за всю Волгу с городом в придачу! — Костик пытался изобразить из себя короля Лира. — И что обидно? Наш полководец-лейтенант после завтрака непременно повел всю братву на пруд. Представляешь, артиллерия, их сам Нептун сейчас поливает хрустальной водичкой, а мы с тобой ни за что ни про что, ни дать ни взять Жилин и Костылин, корчимся в этой богомерзкой пещере.

Устав завидовать, Костик принялся хвастаться. Изощряясь в сопоставлениях, он бахвалился в том традиционном духе, который характерен для пехотинцев, когда они превозносят себя перед другими родами войск. Потом, внезапно оборвав перечень преимуществ пехоты на полуслове, он с неожиданной искренностью негромко сказал:

— Эх, артиллерия, болтаю я не из-за хорошей житухи. Мечтал, если ты хочешь знать, удариться в авиацию. О «ястребке» мечтал!

— Ну и что же? — обрадованный искренностью Костика, спросил Ким.

— Захватывающая дух история! Ну, уж ради тебя, артиллерия, расскажу. Учти, в жару исповедуюсь. Мозги растоплены, а из-за друга — на костер, на плаху! Смекай, артиллерия, доппаек мыслится не как заплесневелый сухарь или котелок супа-пюре горохового, а как нечто весьма и весьма калорийное, к примеру — копченая колбаса. Уговор?