— Товарищ лейтенант… Товарищ лейтенант…

Семен обернулся и тут же услышал раскатистый, звонкий и безудержно-веселый смех немца. Ярость охватила его: офицер стоял у нашего пограничного столба и, обхватив его длинными, гибкими руками, пытался раскачать, будто пробуя, насколько крепко он врыт в землю. Столб не подавался, и немец, то и дело поглядывая в нашу сторону, по-мальчишески задорно, лающе хохотал. Семен хорошо видел его лицо — оно было красивым, даже слишком красивым для мужчины, и эта красота никак не вязалась с тем, что делал сейчас этот вконец обнаглевший, самоуверенный фашист.

Семен выхватил револьвер и выстрелил вверх. Офицер удивленно взглянул в ту сторону, откуда раздался выстрел, как бы сожалея, что русские пограничники придают его невинной шутке столь серьезное значение. И тут же разразился новым приступом громкого хохота. Он нехотя отошел от столба, не переставая смеяться.

«Кто ты? — подумал Семен. — Наверное, мы с тобой ровесники. Оба недавние выпускники училищ. Но какие разные!»

Только теперь Семен заметил, что из кустарника навстречу ему неторопливой, сосредоточенной походкой шел второй офицер. Он не смеялся, был мрачен и, казалось, не разделял веселой беззаботности первого. Подойдя вплотную к продолжавшему хохотать офицеру, он что-то сказал ему и погрозил кулаком в сторону советской заставы. Потом они скрылись в кустах.

— Разнуздались, паразиты, — жестко произнес Фомичев, будто речь шла о лошадях. — Зануздать их пора, товарищ лейтенант.

— Пора, — подтвердил Семен. — Придет время — зануздаем.

Они поехали дальше. Семен хмурился, с трудом сдерживал раздражение. За последние дни на него, будто по заказу, свалилось много неприятностей. Одна из них оставила тяжкий и горький осадок на душе.

Случилось это вскоре после отъезда отца. Семен уже совсем было решил попросить краткосрочный отпуск, чтобы съездить за Настей, как неожиданно его вызвали в отряд. С той поры, как накалилась обстановка, офицеров с границы в штаб отряда вызывали очень редко, обычно штабники сами приезжали на заставы и на месте решали возникавшие вопросы. Поэтому так насторожил Семена звонок Орленко. Тем более что в этот раз Орленко обошелся без обычных для него шуток.

— Вот, братец мой, — будто извиняясь перед Семеном, сказал Орленко, отводя погрустневшие глаза в сторону. — Честно говорю: ломаю голову, как разговор начать. Эх, да чего тут мистерию-буфф разыгрывать. Конкретно, влетело мне за твоего отца по первое число.

— За отца? — встревожился Семен. — Случилось что? Не понимаю…

— Я вот тоже не очень-то все это понимаю. Сперва думал, разыгрывают меня. Герой Гвадалахары, орденоносец, известный художник…

— И что же? — Семен уже не мог сдерживать себя. — Что же?

— Как тебе сказать… Обвиняют его в чем-то серьезном. А меня в том, что на границу пустил, на заставу.

Орленко говорил все это необычно медленно, подбирая слова, и Семену казалось, что тот не решается сообщить ему самого главного.

Так оно и было. Правда, ему, Орленко, не сочли возможным сообщить обо всех причинах, вызвавших арест Легостаева, но дали понять совершенно определенно, что он как политработник проявил явное благодушие, беспечность, если не самое настоящее ротозейство. Начальник отряда Смородинов, получив нагоняй из округа, распалился и круто повел себя в разговоре с Орленко, поставив ему в вину то, что он своевременно не доложил о своем решении отправить Легостаева-старшего на заставу.

— Он же орденоносец, воевал в Испании… — пытался оправдываться Орленко.

— Наивный ты человек, — недобро усмехнулся Смородинов и, понизив голос, добавил: — Ты что, запамятовал, как не чета твоему Легостаеву… — Он, не договорив, оборвал мысль на полуслове. — А теперь вот жди «оргов», — так он сокращенно называл организационные выводы. — Влетит нам с тобой по первое число.

— Да в чем его конкретно обвиняют, Легостаева? — наперед зная, что не получит ясного и прямого ответа, спросил Орленко.

— Об этом, товарищ дорогой, нам не докладывают, — внушительно сказал Смородинов. — Давай лучше подумаем, что делать будем с Легостаевым-младшим.

— А что с ним делать? Сын за отца не отвечает…

— Да ты кто — дите? — вскинулся Смородинов. — Любой же начинающий следователь тебя к стенке припрет: отец приезжал к сыну? Приезжал. Отец арестован? Арестован. У нас зря не арестуют. А куда он, этот отец, приезжал? На заставу. А кто даст гарантию, с какой целью он туда приезжал?

— Все ясно, — сказал Орленко. Он отлично понимал, это не тот случай, когда надо петушиться и ерепениться. И в то же время решил постоять за Легостаева-младшего. — Что касается Семена Легостаева, — добавил он твердо, — то я за него ручаюсь. Коммунист. Сделал заставу отличной. Первая по задержаниям нарушителей границы. Боеготовность на высоте, в пример ставим.

Начальник отряда вытер носовым платком бугристый лоб, устало сказал:

— И я ручаюсь. А что толку? Все равно прикажут отозвать с заставы. В тыловое подразделение. Как минимум. Так ради него самого…

— Хорошо, — согласился Орленко. — Если ради него.

— Романтик ты, Орленко, ей-ей, романтик. А я реалист, за грешную землю зубами держусь. И обязан принять соответствующие меры. Что будет потом — это уж дело десятое. Там разберутся. А Легостаева немедленно отзови. И объясни ему, растолкуй в пределах возможного. Ну, скажи, что нужно укрепить тылы.