Около двенадцати Александр Касьяныч стал гнать Нолькена.

– Пора, пора на отдых, и вина меньше пить. Вам свежий воздух нужен и молоко–с.

Ольга Александровна распрощалась тоже. Пете же не хотелось спать. Он остался. Александр Касьяныч допил пиво и спустился в сад.

– Вот так и надо, говорил он, садясь с ним рядом: ближе к природе. Всегда будьте ближе к природе, молодой человек. Города бойтесь, самая страшная вещь город. Смотрите, чтобы вас не свернул.

Он нагнулся к нему и сказал:

– Например, Нолькен. Между нами, он погибший человек. Вчистую, да. А даровитый.

Петя почувствовал в сердце тяжесть.

– Как же так, спросил он. Почему?

– Болен-с, болен. Знаете, такая болезнь, смолоду. Александр Касьяныч для торжественности встал и слегка хлопнул Петю по плечу:

– Прогрессивный паралич. Скоро с ума сойдет. Оттого он такой раздражительный. Мне его жаль, он неглуп.

Потом, подумав, он сказал суховато, точно дело касалось совсем постороннего:

– Табетики часто бывают ретроградами. Наука учла это. Человеконенавистничество в связи с разрушением нервных тканей. Вот она где природа.

И он круто повернулся, пожал Пете руку.

– Так–то, молодой человек: умеренность, воздержанная жизнь.

Он быстро ушел.

Петя подымался в мезонин со смутным чувством. Он медленно разделся, стараясь не шуметь: в комнате рядом спала Ольга Александровна. Он заснул не сразу. То, что Нолькен человек приговоренный, очень поразило его , хотя он и мало его знал. Он вспомнил о себе, о тяжелой и мутной зиме , ему стало неприятно. Было, может быть, время, когда и этот раздраженный Нолькен считался скромным юношей, а потом пал в темноту страстей, теперь же ему выхода нет. И Пете тяжело было об этом думать.

Но он ощущал и иное: ночной благоуханный воздух, втекавший в окно, дальний соловей, Ольга Александровна, спавшая за перегородкой - все это в жизни было другой партией, вечно прекрасной и вечно враждебной первой. И когда Петя чувствовал, что, несмотря на власть над собой темных сил, он причастен все же и этим, сердце его утихало, останавливалось в истоме.

Плотские мысли не возникали у него по отношению к Ольге Александровне. Ему хотелось быть стражем ее чистого сна, и от ее лучезарной женственности взять и себе часть.

Ночь шла быстро, в два начало светать. Полный туманных, сладких волнений, он заснул.

По утрам Ольга Александровна, в белой кофточке, легкая и душистая, сходила вниз к чаю. Заслышав ее шаги, Петя улыбался и одевался торопливей.

Ему хорошо было здесь. Что–то чистое и светлое вошло в его жизнь, и ему казалось, что чудесно было бы всегда жить рядом с этой Ольгой Александровной, любоваться ею, мечтать о чем–то несбывающемся.

На всей деревенской жизни лежал отпечаток мая. Изменился даже Александр Касьяныч. Он снял свою форму, меньше язвил, часами бродил в новом саду, в какой–то допотопной куртке. Ему нравились яблони. Он обрезал сухие сучья, наблюдал, чтобы достаточно было навозу у корней, и, когда сад зацвел, еще повеселел.

– Сады - это главное, - говорил он Пете: сады и леса. Вы думаете, да, наверно, и ваши революционеры тоже, что лес это что–то пустое. Нет-с, я вам скажу: лес - основа жизни. Без леса нет природы, а природа колыбель человека. Я не позволю, Александр Касьяныч начал уже сердиться, точно с ним спорили: не позволю вырубить ни дерева–с, ни пня из своих лесов. Иного хозяйства я не понимаю. Да.

Даже Нолькена он вовлекал в свои идеи. Нолькен бродил за ним вяло, засунув руки в карманы белых брюк, которые привез, полагая, что едет в chateau [4] . Обут он был в желтые башмаки, с утра долго зевал и оживлялся только, когда появлялась Ольга Александровна.

– Я раздражаю вас своими белыми штанами, говорил он, и рот у него кривился. Правда? Скажите правду? И, вообще, у меня вид хлыща, неподходящего к деревне?

Ольга Александровна смеялась и советовала ему заняться садоводством.

– Да, чтоб я поздоровел, вернулся в лоно рюстической жизни. Знаем, старо.

Ольга Александровна вздыхала, не отвечала ничего. Ей было, к тому же, не до него.

Помолодевшая, острая и живая, она была как–будто напоена нервной силой. Сражалась с Петей в крокет, бегала, качалась на качелях, иногда беспричинно хохотала и играла в четыре руки с Нолькеном бравурные вальсы. Петя всегда был рядом.

Если позволяла погода, шли гулять. Нолькен в таких случаях хмурился и оставался дома.