Шрифт:
— Нет, я уйду так же, как Ордуэй, — четко ответил он.
— Кто такой Ордуэй? — спросила она, но Роб Джей был слишком слаб, чтобы ответить.
Она сидела у его кровати. Вскоре он взял ее за руку, и так они оба ненадолго уснули. Около двух часов ночи она проснулась и сразу ощутила пугающий холод его руки.
Некоторое время она оставалась на месте, но потом заставила себя встать. Она включила свет, обмыла его тело в последний раз, смывая следы недавнего кровотечения, унесшего его жизнь. Она побрила ему лицо, сделала все необходимые в таком случае процедуры, которым он сам научил ее, и одела его в лучший костюм. Сейчас он был ему велик, но это было не важно.
Как и пристало знающей жене врача, она собрала все окровавленное белье и завязала его в простыню, чтобы сжечь. Затем она нагрела воды и приготовила ванну, где долго терла себя коричневым мылом и плакала. К рассвету она уже надела лучшее платье и села на стул у кухонной двери. Услышав, как Олден стучится в дом, она вышла к нему и сообщила, что ее мужа больше нет, а также попросила его отправить телеграмму их сыну, чтобы тот возвращался домой.
Часть шестая
Деревенский врач
2 мая 1864 г
Проснувшись, Шаман с удивлением отметил, что его не оставляют чрезвычайно противоречивые чувства: острое и горькое чувство того, что его отца больше нет, и знакомое ему ощущение безопасности, которое он всегда испытывал под крышей своего дома — будто каждая частица его тела и разума была исполнена спокойствия. Это спокойствие, казалось, восполнило утрату. Услышав легкое поскрипывание крыши от внезапного порыва ветра с равнины, он потерся щекой о подушку и грубую ткань простыней и принюхался к ароматам завтрака, которые доносились снизу; чувствовался даже запах росы, оставшейся на траве, что росла на заднем дворе, под горячим желтым солнцем. Выйдя из уборной, он хотел было спуститься по дорожке к реке, но вспомнил: только через несколько недель вода прогреется настолько, что можно будет искупаться.
Когда он вернулся к дому, Олден как раз выходил из амбара и жестом подозвал его к себе.
— Надолго ты к нам, Шаман?
— Еще не знаю, Олден.
— Я вот о чем спросить хотел. Тут у нас пашня не засажена. Даг Пенфилд уже вспахал землю, но мы завозились что-то с народившимися ягнятами и еще кучей всяких дел, потом все это стряслось… Ты бы мог помочь мне высадить там маклюру. Четыре дня бы потратил, а?
Шаман покачал головой:
— Нет, Олден, не могу.
Увидев раздражение на лице старика, он почувствовал себя виноватым и попытался объяснить, но тот не захотел ничего слушать. Олден все еще относился к нему как к младшему сыну хозяина, которому можно давать всякие поручения. Старик был туг на ухо, работать на ферме ему было тяжело, сын доктора действительно мог бы ему помочь. И этот отказ будто бы ставил его на место, потому Шаман попытался смягчить свои резкие слова:
— Я бы помог, но задержаться смогу только на пару дней. И если я не успею, вам с Дагом придется управляться самим, — сказал он, но Олден с кислым видом отвернулся.
Шаман с матерью понимающе улыбнулись, наблюдая, как он садится на свой стул.
Они стали непринужденно болтать о всякой ерунде. Шаман нахваливал вкуснейшие колбаски и яйца, которые мать приготовила на завтрак. Ничего подобного он не ел с тех пор, как уехал из дому.
Она рассказала, что видела вчера по пути в город трех голубых цапель.
— Кажется, в этом году их гораздо больше, чем раньше. Может, они прилетели сюда из тех мест, где идет война, — предположила Сара.
Он не спал допоздна, зачитавшись дневником отца. У него возникло несколько вопросов, которые он хотел бы задать ей, но знал, что ей тяжело говорить об этом, поэтому промолчал.
После завтрака он засел за врачебные записи отца. Никто не вел записи лучше, чем Роберт Джадсон Коул. Даже если уставал до смерти, он все равно всегда тщательно записывал все и лишь потом шел спать; поэтому теперь у Шамана был полный список всех пациентов, которых его отец лечил в последние дни, после своего возвращения.
Он спросил мать, можно ли ему взять Босса и двуколку на день.
— Я хотел бы навестить последних пациентов отца. Тифозная лихорадка — очень заразная болезнь.
Она кивнула.
— Конечно, без лошади и двуколки тебе не обойтись. Но чем же ты пообедаешь? — забеспокоилась она.
— Я заверну в бумагу пару твоих хлебцев и возьму их с собой.
— Отец часто так делал, — тихо сказала она.
— Знаю.
— Я заверну тебе поесть.