Затем он прошел мимо старого дома Коулов, из которого вот-вот должен был съехать Алекс. Идя по Короткой тропе, он представлял себе, как скоро по ней будут ехать в новую больницу пациенты. Изменится многое. Он взглянул на парильню, которая почему-то смотрелась сейчас как-то не к месту. Он решил разработать подробный план и перенести парильню на другое место, поближе к новому амбару, чтобы Джошуа и Хетти тоже смогли попариться в ее необыкновенном тепле и пробежаться потом до прохладной речной воды.

Приблизившись к могиле Маква-иквы, он увидел, что деревянное надгробие настолько пострадало зимой от льда и снега, что надписи полностью стерлись. Образец этих письмен сохранился в одном из дневников отца, поэтому Шаман решил раздобыть более устойчивую краску и сделать для могилы оградку, чтобы она больше не рушилась от снега.

Повсюду зеленела весенняя травка. Он повыдергивал траву-бородач и партениум, которые пробивались среди зарослей лилейника. Шаман вдруг понял, что должен рассказать Макве о том, что ее народ основал Таму и вполне доволен своей жизнью в ней.

Тот испепеляющий гнев, который жег его душу, вмиг исчез. Теперь он ощущал лишь покой. Хотя… оставалось еще кое-что.

На какое-то мгновение он замер на месте. Потом по положению солнца определил стороны света и уверенно направился на северо-запад, отсчитывая шаги. На расстоянии десяти шагов находились руины гедоносо-те. Лонгхаус долгие годы был заброшен и теперь представлял собой груду бревен и палок из мягкого хинного дерева, сквозь которую проросли деревца изящной спартины и баптисии.

Это безумие — оставлять здесь обломки заброшенного дома. Он пошел обратно к сараю, где, как он помнил, хранилась старая керосиновая лампа. Масла в ней оказалось вполне достаточно. Он принес лампу к руинам и вылил керосин на кучу бревен. Дерево было влажным от росы, но от первой же спички вспыхнул керосин, и разгорелось пламя.

В один миг весь гедоносо-те охватили голубые и желтые языки пламени. К небу потянулись столбы иссиня-черного дыма. Ветер подхватывал их и уносил к реке.

Клубы черного дыма взорвались над руинами, как огромный фурункул, и первый злой маниту,стоявший на страже, оторвался от земли и испарился. Шаман представил себе одинокий яростный вопль духа, его шипение и крики.

Так один за другим исчезли все три духа, которых столь дерзко разбудили и выгнали из их обители. Они взвились на крыльях чумной ярости над Шаманом, как голодные хищные птицы, которых отогнали от вожделенной добычи. Шаману показалось, будто он услышал легкий вздох со стороны могилы Маквы.

Он стоял к кострищу очень близко, чувствуя его жар, как тогда, на праздничной церемонии сауков. И вдруг представил картину, которую когда-то увидел молодой Роб Джей Коул, стоя на этом же месте — нетронутые прерии, раскинувшиеся между лесами и рекой. Он вспомнил всех, кто жил на этой земле — Макву, Луну, Идет Поет. И Олдена. По мере того как стихал огонь, он стал мысленно напевать индейский куплет:

Вскоре от кострища остался лишь тонкий слой пепла, который едва заметно дымился. Он знал, что вскоре здесь прорастет трава, и от старого гедоносо-тене останется и следа. Шаман вернулся к сараю, оставил там лампу и пошел в сторону дома.

На Длинной тропе он вдруг увидел маленькую девочку, разыскивающую его. Она все пыталась убежать от мальчика, который, похоже, упал и разбил себе коленку. По щекам мальчика катились слезы, он, не отходя ни на шаг, следовал за девочкой.

Шаман утер платком нос Джошуа и поцеловал его в коленку рядом со ссадиной, пообещав, что обработает ранку уже дома. Он усадил Хетти к себе на плечи, обнял Джошуа, и они вместе пошли домой. Эти дети были единственными божествами, которые были важны для него в этом мире. Эти два добрых духа навечно поселились в его душе. Хетти тянула его за уши, когда хотела, чтобы он ускорил шаг, и он тут же пускался рысью, совсем как Труди. Когда же она дергала его за уши так сильно, что ему становилось больно, он просил Джошуа придерживать сестру за ноги, чтобы та не упала, и пускался в галоп, как Босс. По пути домой у него в ушах звучала дивная мелодия — прекрасная, восхитительная, которую мог слышать лишь он один.