Все покатились со смеху. Только Мария Ильинична себя в руках держит и услужливо придвигает Деду Морозу табуретку:

— Здравствуй, дедушка! Ты устал с дороги, присядь, отдохни.

Это она вату к колпаку пришивала?

— Ну, дед, раз пришел — подарки давай!

— Э, нет! П-подарки я не п-просто так дарить буду. А з-за-а плату.

— Ой, дедушка Мороз! Как же мы с тобой расплачиваться будем?

— Н-ну, как? К-кто стишок расскажет, к-кто п-пе- сенку споет. Чтобы меня, с-старика, п-потешить! И гостям не-е с-скучать.

Мария Ильинична тут как тут-с газовым платочком:

— Удобно, дедушка? — Завязала Сережке глаза и вытолкнула к нему Митьку:

— Что сделать этому человеку? Как подарок выкупить?

— П-пусть стишок ра-аскажет.

Митька тоже потребовал табуретку и влез. Все опять покатились со смеху. Мария Ильинична смотрит с осуждением, головой качает. Митька понял, с табуретки спрыгнул, ботинки снял и снова наверх взгромоздился. Выпрямился, ручки по швам, лицо честное, прямо перед собой смотрит.

— Когда был Ленин маленький,

С кудрявой головой,

Он тоже бегал в валенках По горке ледяной.

А потом сделал страшные глаза и прорычал хриплым шепотом:

Камень на камень, кирпич на кирпич — Умер наш Ленин, Владимир Ильич.

Дед Мороз сунул руку в мешок, вытащил подарок и вручил Митьке.

Влад тут же потребовал себе подарок вне очереди — «за свои пот и кровь, окропившие древо желаний».

Остальные придумывали, кто что мог.

В результате получился целый концерт. Миша играл на фортепьяно, Мария Ильинична и новый знакомый Геннадия Петровича пели романсы. Юлька решила плясать еврейские танцы. Наверное, там, где они с Мишей бывают, их этому учат.

— Ася, давай! С Юлей на пару.

Я пристроилась. Оказалось, нетрудно. И я как-то незаметно для себя растанцевалась, совершенно стесняться перестала. Тут Миша заиграл тему из «Кармен- сюиты». Когда-то, лет в пятнадцать, в хореографическом кружке я танцевала под эту музыку испанский танец. Только это было очень давно. Но я замешкалась, и все углядели в этом намерение:

— Танцуй, Ася! Танцуй.

— Мария Ильинична, платок дадите?

У Марии Ильиничны есть такой роскошный платок с бахромой.

Я повязала платок вокруг бедер и вышла на середину. Миша кивнул, вернулся к вступлению и заиграл.

Музыка побежала по позвоночнику, заполняя все пустоты существа, подчиняя тело чужим, отлитым в звуки чувствам. Я еще не очень верила, что смогу. Но, оказалось, руки, ноги, голова, плечи помнят, как жить под музыку. Только нужно дать им свободу-и нырнуть в танец. Я ведь так это любила! Так любила!

Лица слились в растянутое пятно. Взгляды настигали и подхлестывали. Но было уже все равно, смотрят на меня или нет. И когда Миша кончил играть, чуть затягивая последний аккорд, я была почти счастлива — Новый год для меня уже наступил.

— Браво! Бис! — закричал новый знакомый Геннадия Петровича.

— Так. Все возбудились, зарядились и тоже желают. Сейчас будут танцы! Голосуем. Кто «за»? Несогласное меньшинство просим удалиться в кухню или в коридор.

По-моему, Влад загубил в себе талант массовика- затейника. Или он тайком от общества подрабатывает на танцах в профилактории?

Митька приволок целую стопку пластинок, и они с Мишей стали выбирать подходящие. Правда, что ли, танцы?

Сначала поставили что-то быстрое — для разминки, и желающие встали в круг, бодро и неловко подергиваясь. Я не люблю современные танцы в кругу. И кто это только придумал? Наконец проигрыватель, после шуршащей паузы, выдавил медленную мелодию. Кто-то сразу выключил свет. Это, на мой взгляд, было совершенно лишним. И догадываюсь, чья это идея. Юля быстро-быстро зажигала свечки на елке. От слабых дрожащих огоньков пространство странно сузилось и сгустилось, тени по углам удлинились и задрожали.

— Разрешите?

В темноте глаза Влада кажутся желтыми и светятся, как у кота. Он так сильно прижал меня к себе, что я охнула. Он на это просил разрешения? С ужасом думаю, что на нас смотрят: Мария Ильинична, Сережка… А вдруг Геннадий Петрович тоже смотрит?

— Класснотанцуешь, Асюта. Мама научила?

— Влад, что ты делаешь?

Наклоняется ближе, шепчет в ухо:

— Что, Асенька?

— Пусти сейчас же!

— Конечно, конечно! — все так же шепотом. И руки, обманывая, сдвигаются. Становится только хуже: ближе, горячее.

— Влад, пусти!

— Ну, зачем же так? Ведь нам хорошо?

— Пусти, говорю!

— Асенька, радость моя, не жадничай. Мы же танцуем. Всего лишь танцуем. То ты одна танцевала — на середке, а теперь мы вдвоем. Или дядя Гена тебе не разрешает? А он тебе кто? — На секунду отодвигается и с интересом заглядывает в глаза. Потом — снова в ухо, почти касаясь губами: — А мы ему знаешь, что скажем? Что это материализм! Практика ощущений.

Я тебя чувствую, ты меня. Чувствуешь меня, Асенька?