Против этого не возразишь. Геннадий Петрович делает свое дело и за него рискует. И это важнее всего-даже если он высказывает не всегда приятные для нас мысли.

Сегодня я поехала к Геннадию Петровичу одна: Вакула заболел. Такое случается крайне редко, но вот-случилось.

Геннадий Петрович опять рисовал схемы с изображением потребностей. Говорит, что понять потребностную сферу каждого отдельного человека — значит найти ключ к пониманию его поведения и места в иерархии людей по степени развития личности. Еще шаг — и можно будет с научной точностью предсказывать его возможные поступки.

В качестве примера Геннадий Петрович нарисовал схему потребностей Марии Ильиничны. На схеме ее потребности с трудом преодолевают рубеж одного из нижних уровней — уровень семейных ценностей. И до ступени общечеловеческого сознания ей далеко, очень далеко.

Интересно, она об этом знает? Знает, как Геннадий Петрович ее «посчитал»? Геннадий Петрович предложил таким же образом проанализировать личность Сережи. Я наотрез отказалась. Увидеть Вакулу разложенным на квадратики — все равно что оказаться в анатомическом театре. Мне вообще не нравится это упражнение.

Геннадий Петрович пожал плечами: надо трезво смотреть на окружающую действительность. И схематизация-лучший способ структурирования мыслей. Можно, конечно, не задумываться, как устроены твои знакомые. Но в результате это мешает правильно выстроить отношения.

Сережка все болеет. Но сказал, навещать не надо. Боится меня заразить.

Геннадий Петрович хочет перевести наши занятия в более интенсивный режим.

Мама сегодня меня удивила: «Этот Геннадий Петрович, он проводит с тобой слишком много времени». Я прямо опешила: «Что ты имеешь в виду?» — «А то», — ответила мама.

Сегодня провожали Влада в церковь. Он ушел, а мы остались сидеть и ждать — у Сережки. За последние три года Влад на Пасху сумел дойти до храма только один раз. Он говорит, тормозят всех, кто не тянет на пятьдесят. А если ты по возрасту в районе тридцати, проходимость почти нулевая. Но он каждый раз решает, что пойдет. Остановили его в переулке на подходе к Елоховскому собору, люди в штатском. Потребовали документы, а потом объявили, что он задержан-по причине нетрезвого состояния. Хронически небритый Влад в своем вечном драном свитере может, конечно, быть опознан как существо пьющее. Но сегодня он был чист как стеклышко — в силу необходимости переживать святость праздника. Он стал возражать. Поэтому ему дали в морду, скрутили и отвезли в отделение. Пообещали холодный душ и пятнадцать суток: об этом по телефону сообщила милиционерша. Сережка называл ее «д-дорогая девушка» и просил чуть-чуть потянуть с решением: он будет минут через пятнадцать-с цветами и конфетами. Девушка хихикнула и нетвердо пообещала. Хотя все, конечно, зависит от капитана. Затем Сережка стал вызванивать Геннадия Петровича. Но тот приехать отказался: спросил, есть ли у нас деньги, и дал инструкции. Мы поймали машину и помчались в отделение — куда-то на другой конец Москвы. Еле отыскали нужный переулок. И это не очень соответствовало обещаниям прибыть с минуты на минуту. Девушки уже не было. За столом дежурного сидел милиционер-мужчина. Сережка стал размахивать студенческим билетом и божиться, что отвечает за Влада от имени комсомольской ячейки и университетского пресс-центра. В общем, нес какую-то ерунду. А я глядела на милиционера жалостными глазами, прижав руки к сердцу и готовясь пустить слезу. И поскольку милиционер упорствовал, моя молящая поза выглядела все более и более правдоподобно, и губы стали дрожать вполне натурально.

Тут милиционер взглянул исподлобья:

— А он, девушка, вам, собственно, кто?

Тут я потупилась и стала тискать платочек.

— Понятно. Давайте так. Сейчас составим протокол. Заплатите штраф. — Мы оба перевели дух. — И еще с вас десять рублей наличными-за доброе отношение.

В общем-лишил нас всех имеющихся средств к существованию. Обратно в профилакторий пришлось добираться на перекладных.

Сережка выглядел почти счастливым, а Влад посмеивался, слушая в его пересказе историю своего вызволения. Я же так устала от волнения, что не могла во всем этом участвовать. Спросила только, как Владу удалось организовать звонок.

— Так там же девушка сидела. Я сказал: сестренка, будь я на воле, влюбился бы в тебя с первого взгляда на твою попу.

Думаю, это почти правдивый рассказ.

У Влада была разбита губа и на скуле синяк. Пока я промывала ранку перекисью и прикладывала лед (хотя по всем показаниям было уже поздно этим заниматься), Влад все сетовал, что разбито такое неподходящее место. Вдруг я решила бы его поцеловать? Женщина из жалости способна на все.

Я согласилась. Он велел Вакуле отвернуться и не смотреть — пусть завидует молча и никого не смущает.

Поцеловала Влада в щеку. Он заявил, что это не жалость, а жестокосердие-в самом худшем его варианте.

Спросила у Вакулы, почему Геннадий Петрович не поехал с нами в отделение.

Вакула объяснил: Геннадий Петрович считает, что экспедиции Влада в церковь-его собственное, Владово решение. Он знает, чем все это чревато, и должен за свои решения отвечать. А Геннадию Петровичу нет резона лишний раз где-то светиться и подписывать какие-то бумаги. Он и так фигурирует в разных черных списках.

Вчера ездила к Марии Ильиничне за мазью для Влада. Скула у него в результате пасхальных приключений сильно отекла и болит, а Мария Ильинична умеет готовить какой-то самодельный состав от синяков — на меду.

Я между делом спросила, почему Геннадий Петрович живет один. Ведь ему уже много лет.

Мария Ильинична долго мешала мазь вилочкой, а потом перекладывала в баночку и закупоривала. Надо мазать два раза вдень. Сначала смазать, а потом приложить грелочку. Что касается Геннадия Петровича, вы бы видели его, Асенька, пять лет назад.