— Полных лет?

— Замужем?

— Какая по счету беременность?

— Будем рожать?

По утрам меня тошнит. И я уже привыкла. Включила все действия и последействия в ритуал умывания. Теперь это так же, как чистить зубы и мыть уши.

И каждый раз, ощущая во рту горечь желчи, я понимаю: надо сказать.

Тянуть не имеет смысла.

— Вы решили оставить ребенка?

Почти теряю дар речи. Я не могла себе даже представить, что это требуется обсуждать.

— Ася! На свете и так много несчастных людей. И мы с вами должны стремиться к тому, чтобы их становилось меньше, а не больше. К тому же совершенно невозможно, чтобы наш образ жизни из-за вашего положения претерпел сколько-нибудь существенные изменения. Вы понимаете? Видимо, через какое-то время нам придется отказаться от интимного общения. Но это, пожалуй, единственное, чем можно поступиться. Так что я советую вам еще раз хорошенько подумать, прежде чем принимать окончательное решение. Вы знаете, жизнь так устроена, что за принятые решения приходится отвечать. Конечно, я должен винить в случившемся и себя. Но в первые дни нашей совместной жизни думать об этом было довольно сложно. Вы помните: у вас не все проходило гладко.

Надо уйти и где-нибудь спрятаться, скрыться. Тихо-тихо — чтобы не скрипнули половицы, чтоб не заметили даже вещи и чтобы воздух вокруг не раскачивался.

Я — почти невидимкой — двигаюсь в сторону кухни, ноги и руки шевелятся, как при замедленной съемке. И тут Геннадий Петрович говорит:

— Чуть не забыл. Вам письмо. В коридоре под зеркалом. Судя по штемпелю — от Сергея.

Если бы в тот момент кто-то в обмен на письмо посулил мне несметные богатства, спасение и вечную радость, я бы отказалась.

«Все должно уже проясниться. Ты ходила к врачу? Напиши».

— Чем ты тут занимаешься?

Я сушу «Женщину в лагере».

— Ничего более подходящего к случаю не нашлось?

— Что ты имеешь в виду?

— Что-нибудь розовое. Про бабочек, про цветочки.

— Влад, к моему несчастью, книги о бабочках и цветочках пока еще общедоступны.

— А давай поспорим: Вавилов, Вернадский, Чижевский… Продолжать?

Я качаю головой: не стоит. «Женщина в лагере»— это скрытая епитимья за мой растущий живот. Первая ласточка расплаты за принятое решение.

Геннадий Петрович теперь «работает» больше, чем раньше. И уезжает все чаще. А я устаю все быстрее, стала медлительной, вялой. И время от времени, натыкаясь взглядом на мою раздувающуюся фигуру, он болезненно морщится и говорит: «Зря мы все это с вами затеяли, Ася!»

Мы теперь спим раздельно. Он перебрался на раскладушку. Наверное, можно было бы с этим еще потянуть. Но ощущение чужих рук стало пыткой. Раньше я могла себе сказать: когда гладят, должно быть приятно. Это вполне естественно, это физиология. Для этого придуманы эрогенные зоны. Там много чутких рецепторов. Прикосновение приводит их в действие — затемняя сознание, позволяя не быть самой собой. И посмотри, как Геннадий Петрович старается — изучает, запоминает, повторяет, закрепляет — вырабатывает у тебя условные рефлексы, как у собаки Павлова.

Но когда у меня внутри в первый раз шевельнулось, все рефлексы разрушились. И я теперь помню только те пять дней, когда эрогенные зоны были совсем ни при чем.

Когда меня лепили, как первую женщину, — из влажной податливой глины, каждый раз заново, — чтобы вдохнуть бессмертную душу.

— Но я, в общем-то, зачем пришел? — Усаживается на диван, забрасывает ногу на ногу и начинает меня разглядывать — оценивающим взглядом, как на аукционе. В сравнении с прошедшими месяцами в этом взгляде есть что-то новое. То есть забытое старое: в глазах Влада прыгают бесенята.

— Тут Робинзон Крузо объявился.

Я реагирую, как амеба, — целостно.

— Разбудил, зараза, в четыре часа утра. У них там, видите ли, уже утро и поют птицы. Там вообще есть какие-то птицы? Ну ладно, не важно. Заявил, что с его стороны это подвиг — добраться до переговорного пункта в то самое время, когда людям положено дрыхнуть и видеть во сне голых женщин.

Это почти музыка. Я улыбаюсь — глупой счастливой улыбкой, а Влад притворяется страшно строгим.

— В общем, он там долго булькал — на другом конце провода. И я всего не разобрал: очень плохо слышно.

Но одно понял: мне поручено присматривать за твоим пузом. Так что вот тебе сантиметр: измеряйся вдоль и поперек. Сначала так, потом — так.

— Ты что — с ума сошел?

— Это я сошел с ума? По-моему, я здесь единственный нормальный — несмотря на свою «7Б». Измеряйся, давай. Ты слышишь? Это приказ. И скажи спасибо, что я не настаиваю на более тщательном обследовании — с ощупываниями и прослушиваниями. Зачем ему? Откуда я знаю! Может, он там таскается в какие-нибудь шаманские стойбища и собирается гадать о будущем твоего пуза на основе полученных данных. И еще, подруга, я должен задать тебе прямой вопрос. — Смотрит в упор, глаза в глаза. — Это Сережкин ребенок?