Знает, когда холостыми бесконечный залп канонады, — музыкой держат фон войны, а когда настоящий «Град» с такой мощью рванет, что аж воздух кругом накаляется, и пусть цель далеко в горах, даже в Грозном все содрогается. Знает он, когда идет колонна солдатиков-срочников, как они сами от любого шороха дрожат, а когда контрактники — мародеры — убийцы, от которых надо бежать. Знает он бравых чеченских боевиков, чей завидный боеприпас, как и сапоги, новизной блестит. Знает он и простых чеченских ребят, у которых трофейный перекошенный от стрельбы автомат, за поясом тесак, а глаза, подростково-юношеские глаза — в них взрывы горят, — не отступят и не уступят — их убьют… Однако их дух, дух новой молодой жизни не истребить, — он бессмертен, ибо только этой юной, свободной, независимой и горделивой волей, энергией, напором и бесстрашием сердец держится и развивается человеческая мысль, история и цивилизация. Именно кипение, столкновение и становление этого нового миропорядка ощущает Цанаев в Чечне. И, конечно, он не боец, не воин, да и возраст и пыл далеко не юношеский, но он, будучи в самой гуще этих кровавых событий, чувствует себя не иначе, как носителем знаний, учителем, созидателем нового кавказского дома, нового общества. И пусть кругом бесконечный рев войны, смерть, слезы, грязь, бардак, неудобства, — словом, бе-шено-удручающий дискомфорт, но это жизнь, борьба, развитие и прогресс!..

Вот так думает ученый Цанаев, и в этом хаосе отсутствует внутренняя дисгармония, а наоборот, он находит здесь свои прелести и новизну существования. И как иначе, если вдруг, чего ранее никогда не было, прямо во внутреннем дворе института на огромной плакучей иве шесть пар огромных сов дни коротают. А по огромным старым тополям, кои из-за обстрелов чудом сохранились, бегают стайкой задорные, пушистые белки и людей совсем не боятся, и к кормушкам уже привыкли, и с рук корм едят.

Цанаев и так спозаранку является, а ради такой прелести — белок покормить, он с удовольствием на работу пришел, а тут его опередили. Какая-то девушка белок уже приманивает. Лишь вплотную приблизившись, Цанаев ее узнал — Аврора.

— Удивительно, — говорит она. — В Норвегии, в институтском дворе, тоже вот так белки по деревьям бегали, тоже с рук ели.

— А вы были в Норвегии? — спросил Цанаев.

— Да, по приглашению. Мы там совместные эксперименты проводили.

— Ну и что в результате получили?

— Эксперимент не закончила, — она как-то сразу обмякла, даже рука с кормом опустилась. — Обстоятельства заставили вернуться сюда, — тут она постаралась выдавить улыбку. — Постараюсь у вас закончить эксперимент.

— Приборы есть?

— Будем создавать, если на работу возьмете.

— Как не взять? Друг Ломаев за вас просил, рекомендовал, — они уже поднимались по лестнице. — А создавать не с чего — деньги лишь на зарплату. А зарплата ученого в России — это далеко не Норвегия.

— На все воля Божья, — выдала Аврора.

— Ты хочешь сказать, что в Норвегии Бога больше, чем здесь или верят лучше, искреннее?

— По-моему, там рай земной.

— А что там не осталась?

— Хм, кому я там нужна?.. А, впрочем, предложение было… Но я чеченская девушка. К тому же обстоятельства заставили сюда вернуться.

— Какие обстоятельства? — поинтересовался Цанаев.

— Война.

— От войны все бегут, а ты сюда… Впрочем, сам такой, — он еще что-то хотел сказать, но зазвонил его мобильный, и когда они продолжили разговор в кабинете, перед ним уже лежали документы. Цанаев сказал: — Странное у тебя имя — Урина!

— Я старшая в семье, — она опустила голову. — Мои родители чабанили в степях Калмыкии. Как-то посреди ночи моей матери стало плохо. На трехколесном мотоцикле отец повез ее до ближайшего села. Не довез… говорят, с зарею появилась на свет и я, поэтому Урина — Утренняя Заря. А вообще-то меня везде называют Аврора.

— Это имя — Аврора, ты сама выдумала? — спросил Цанаев.

— Да, — она на мгновение потупила взгляд и вновь прямо глядя в лицо: — Вы можете называть меня, как вам удобно.

— Мне все равно, — бесстрастно выдал директор. — Как ты хочешь, так и буду называть.

— Тогда Аврора, — с неким вызовом и чуть громче положенного сказала она, отчего Цанаев слегка встрепенулся и, исподлобья поглядев на девушку, сказал:

— Если честно, то в моем сознании почти что разные имена, по сути. Урина — Утренняя Заря — это спокойствие, умиротворение и счастье предстоящего дня. А Аврора — бунт, страсть, революция и переворот.

— Называйте, как вам удобно.

— Лучше Урина.

— Пожалуйста, — она улыбнулась, и Цанаеву показалась, что если раньше ее улыбка вызывала странное отторжение, то на сей раз она была с каким-то внутренним страданием, словно прося прощения за свое счастье. — Называйте, как вам удобно, — повторила она, — а если вакансий нет… то, что поделать… Я согласна на любую работу.

— Ты ведь кандидат наук.

— Ну, какое это теперь имеет значение? Разве в Грозном ныне знают, что такое наука?

— Знают, — рассержено сказал директор. — Я знаю. В нашем институте знают. Просвещенные кадры нужны, — как советник Президента по-государственному выразился Цанаев.

А она тем же тоном:

— А на работу не берут. Только по блату, по знакомству.

— Значит, и сюда «по блату»? — она не ответила, потупила взгляд. — В общем, да, — после глубокого вздоха подтвердил директор. — На какую должность тебя взять?

— Как вам удобно.

— Старший научный сотрудник, отдел экологии и природоохраны, — Цанаев еще раз пристально посмотрел на нее. — Возьму на полную ставку, если будешь на работе сидеть.