Эти слова, по крайней мере внешне, не возымели на пришедших никакого воздействия; наоборот, они невозмутимо сказали:

— Вы многого не понимаете.

— Да, я многого не понимаю, — тяжело вздохнул Цанаев. — Если посреди ночи из дома люди в масках могут увести молодого человека, и без суда и следствия он пропадает, то почему бы без стука и разрешения не ввалиться в кабинет какого-то «непонимающего» директора какого-то там НИИ?! А между прочим — это учреждение Российской Академии наук, — с подчеркнутым ударением на последних словах сказал Цанаев, — и Ученый совет института решает, кого избирать ученым секретарем, а кого нет. А у ФСБ, по-моему, иные функции. Или по вашей указке нам кадры выбирать?

Пришедшие переглянулись, и чеченец на родном Цанаеву сказал:

— Неуместная речь, и вы многого не понимаете.

— Да, я ученый, — еле сдерживается Цанаев. — И ваших темных делишек и вашу войнушку — бизнес на крови — не понимаю и понимать не хочу. А речь моя, конечно же, неуместная, как и ваш визит ко мне, — при этих словах он встал. — Еще есть у вас ко мне вопросы?

— Хм, — удивленно ухмыльнулись пришедшие, тоже встали. — Мы ради вас стараемся. Как хотите, — они и войдя не подали руки, так и ушли.

А Цанаев занервничал, весь день он был как-то придавлен, озабочен, а с наступлением ранних зимних сумерек стало усиливаться чувство тревоги, так что он даже не посмел пойти в свою пустующую квар-тиру и до того отчаялся, что, ища защиты, он набрал номер Главы, чего ранее, даже будучи советником, никогда не делал, — обычно, если надо, его вызывали.

— Я в Гудермесе, на работе, — говорит Глава. — Сам не выезжай. Я за тобой высылаю машину с охраной.

От Грозного до Гудермеса путь недолгий; правда, более десятка блокпостов, где кое-какая жизнь, по крайней мере, свет от движков, а меж блокпостов никакого движения, ни одной машины, хотя всего восемь вечера. А вокруг, до самых гор, заснеженные волнистые поля, отражающие под луной безмолвный фосфорно-мертвецкий фиолетовый свет, который и без того наводит на Цанаева щемящую тоску. Зачем он едет к Главе? По такому пустяку жалобится. Словно в республике иных забот нет. Однако Глава, всегда подчеркивающий, что его первый Указ был о поддержке науки и образования в Чеченской Республике, встретил его радушно:

— Ну, как поживает наша наука? — и, выслушав рассказ Цанаева: — Конечно, в кадровые вопросы никто не должен вмешиваться. Вместе с тем, экстремизм пустил глубокие корни. Надо действовать сообща, а с конторой лучше дружить, как-никак, но они стоят на защите государства… Не волнуйся, я позвоню к председателю ФСБ, все будет нормально. Может, здесь останешься? У меня много бумаг, лишь по ночам время есть посмотреть, — и, уже провожая Цанаева: — Кстати, а как фамилия ученого секретаря?.. Таусова? — Глава задумался, видимо, что-то вспоминал. — Знал я этих Таусовых, — молодые, в чем-то заблуждались. Но лихие, смелые и честные были парни. Слово — камень.

— Все о них так говорят, — поддержал Цанаев.

— Да, бескорыстные, идейные, настоящие патриоты… Их все уважали и боялись. По-моему, один выжил.

— Вроде, его недавно ночью увели, исчез.

— Как исчез? — лицо Главы перекосилось, бровь вздернулась вверх, он тяжело вздохнул. — Если этим ночным вакханалиям спецслужб не положить конец, порядка не будет… Пусть Таусова напишет заявление на мое имя. Срочно!

Срочно не получилось. Весь институт знает, что Таусова где-то рядом в частном секторе живет. Но это не их дом: то ли снимают, то ли родни. Да и не осталось жильцов в близлежащих кварталах: после бомбежек — сплошь руины, даже дороги бурьяном заросли, и сотрудники института побаивались туда ходить — может, мины, может, неразорвавшаяся ракета, может, боевики, а то и вовсе какие-либо наркоманы или бандиты. Словом, коллеги Авроры, как ученые, подходили к вопросу поиска эмпирически, — если даже среди ночи к ней позвонить, и такое бывало, Аврора через десять минут появлялась. Пять минут привести себя, по-женски, в порядок, а Таусова всегда в меру ухожена, и еще пять минут пусть уйдет на дорогу. Но коллеги и в радиусе часа ходьбы Таусовых искали — не нашли, никто таковых не знает. И лишь когда догадались сказать, недавно, среди ночи федералы какого-то молодого человека-калеку забрали, сразу среагировали:

— A-а! Да. БТР-ы ночью приезжали, квартал оцепили… Но Таусовы здесь никогда не жили. Там русские жили, давно, еще до первой войны все выехали, — теперь сплошь куща — развалины, и как они там живут?

Почти то же самое доложили коллеги и директору:

— Гал Аладович, не дом, а хибара, вот-вот развалится. Мы даже войти побоялись. На окрик вышел мальчик-инвалид, не по годам серьезный, насупленный, как-то недоверчиво, пугливо смотрит, все за дверной косяк прячется — воспитан войной, а на Аврору похож. Племянник ее сказал, что тети нет, обещала к вечеру вернуться.

В тот же вечер Аврора неожиданно объявилась в институте — постучала, стала перед Цанаевым, как тень: худая — щеки впали, острые плечи торчат, а сама потемнела, как ее черный платок, который повязан по-новому, траур, лишь видно лицо, — глаза воспаленные, но не плачут, в них глубокая, потаенная, бесконечная, раздирающая душу тоска.

— Садись, — вскочил Цанаев. — Мы тебя ищем.

— Я брата искала.

— Да-да, мы в курсе… Я был у Главы по этому поводу, он сказал, чтобы ты написала лично ему заявление о пропаже брата.

— Брата нашли, — голос Авроры изменился, глухой, не узнать.

— Где он?

— В поле, на краю города… Они таскали его за БТР-ом, пока голова не оторвалась. Потом сожгли.

У Цанаева чуть не подкосились ноги; держась за стол, он еле сел. Такое он слышал не впервые. Однако, то были слухи, а это из первых уст, от родной сестры, и что его более всего поразило — Аврора не плачет. И после очень долгой, томительно-щемящей паузы Цанаев нашелся:

— Благослови его Бог.

— Да благословит Бог его Газават, [2] — жестко поправила Аврора.