Я уже почти доехал до дома, когда вдруг вспомнил, что оригинал кассеты с шариатским судом остался у Стаса. Возвращаться, конечно, не хотелось. Но, поморщившись, я решил хотя бы позвонить. Стас был еще дома.

— Ну ладно, тогда я к тебе сейчас заеду, — вздохнул обреченно я. Я вспомнил, что так и не успел пообедать перед выездом к Ковалеву. Кажется, мой желудок тоже об этом помнил. А желудок — вещь злопамятная.

И, сделав крюк, который занял у меня не меньше получаса, и забрав кассету, я наконец доехал до дома.

Там меня ждал сюрприз — такой чистой я свою квартиру, если честно, не могу припомнить. Разве что когда я сюда только-только въехал, но это, как говорится, было давно и неправда.

— Ни фига себе, — присвистнул я, ибо других слов просто не нашел, а те, что нашел, было как-то не очень удобно говорить вслух при Юлии.

— Нравится? — улыбнулась она. — Обед разогревать?

Черт, это слишком походило на идиллию! Я смог только утвердительно кивнуть.

Переобувшись, я прошел на кухню.

— Через пять минут, — сказала она, заглядывая под крышку кастрюли, из которой сразу по всей кухне разнесся аппетитный запах борща. — Ой, — она повернулась ко мне с таким выражением лица, словно только что прямо перед ней ударила молния. — Я, кажется, хлеб забыла купить.

— Ну вот, — сказал я с деланным огорчением. — Я так и знал, что сказок не бывает! Ведь говорила мне в детстве мама…

— Я сейчас схожу. — Юлия уже была в коридоре. — Ты какой больше любишь — черный или белый?

Я протянул ей входной ключ от двери, полный благодарности, что мне не пришлось идти за хлебом самому. Если честно, больше всего на свете ненавижу ходить за хлебом. Видимо, с детства осталось.

— Все равно, — ответил я.

— Следи за борщом, — уже закрывая дверь, сказала она.

Я покорно поплелся на кухню. И сразу понял, что лучше бы это я пошел за хлебом — здесь так аппетитно пахло, что даже и пять минут ожидания казались вечностью.

Однако же вечность оказалась короче, чем я ожидал. Уже через две минуты раздался звонок в дверь. Все-таки удивительно быстро она передвигается на своих длинных ногах!

— Я же тебе ключ дал, — сказал я, открывая дверь. Это была моя ошибка: за дверью стояло несколько человек в масках и в форме ОМОНа.

Реакция у них оказалась быстрее моей — я не успел захлопнуть дверь. И эти парни явно прошли профессиональную подготовку: мои боксерские навыки в этот раз мне почти не пригодились. Я просто не успел ничего сделать, как они уже скрутили меня. Вот черт! Хотя нет, кажется, одному из них я все-таки умудрился врезать. После этого я получил пару ощутимых ударов в живот и по голове и отключился.

— Посмотри, может, в квартире еще кто есть, — бросил одному из подчиненных омоновец, зашедший в прихожую самым последним.

— Он вроде ждал кого-то, — заметил третий, потирая здорово задетую Гордеевым челюсть. — Паскуда! — Он замахнулся было ногой, чтобы еще раз ударить адвоката в живот, но резкий окрик старшего заставил его передумать.

— Приказано не бить!

Остальные между тем рассыпались по квартире, переворачивая все вещи в поисках документов.

— Нашел! — Один из омоновцев вышел из комнаты, тряся бумагами, привезенными Гордеевым из Чечни.

— Должна быть еще видеокассета.

— Нет там ничего, два каких-то фильма только валяются.

— Ладно, пошли, в машину его! Кстати, у него в машине тоже надо посмотреть.

И так же быстро, как появились, люди в масках исчезли, прихватив с собой вырубившегося Гордеева.

Уже с утра Юля заметила два ближайших к дому Гордеева магазина. Они находились с разных сторон, равноудаленно — минутах в пяти ходьбы каждый. Тот, который был дальше от метро, показался Юле чуть дешевле, потому она выбрала именно его. Но хлеба там почему-то не было.

— Кончился, — объяснила продавщица. — Должны были в три завезти, но что-то машина опаздывает.

Вздохнув, Юля поспешила во второй магазинчик — эдакий мини-супермаркет, где помимо продуктов продавались различные моющие средства (эх, сюда бы на три часа раньше!) и другая всячина вроде журналов и открыток. Но к единственной кассе образовалась очередь человек из восьми. Десятиминутная прогулка за хлебом грозила растянуться уже на полчаса. А еще, как назло, старичок-пенсионер (и чего его понесло в этот магазин, есть же и подешевле!) медленно-медленно отсчитывал мелочью пять пятьдесят за хлеб.