– Мне – нет, – с вызовом ответил Вадим. – А тебе?

– Ну да, когда в голове только одно – сумма прописью совсем другого договора… – хмыкнул я. – О чем еще тут думать? Неужели ты не понимаешь, если у него долги и положение отчаянное, а он все равно стоит на своем…

– Значит, ему до этого уже предложили определенную цену, чтобы посадил Игоря. А с Баха он затребовал еще больше, чтобы Игоря освободить от ответственности, развалив это дело, – продолжил Вадим. – И потому торговался до последнего, будучи уверен, что так или иначе, не с того, так с другого, больше или меньше, но свой куш он сорвет.

– Наконец-то ты разобрался, – сказал я. – И не только это… Думаю, это говорит и о другом. Когда Бах потом сам пытался с ним договориться на тех же условиях, было уже поздно, понимаешь? Не потому ли, что от Савельева уже ничего не зависело?

– Хочешь сказать, он уже никак не мог повлиять на результат экспертизы? – спросил Вадим. – Дело уже было сделано?

– Именно так, – ответил я.

С минуту мы молчали, стараясь осмыслить все то, о чем сейчас говорили. Вадим даже забыл про свою потухшую трубку, что случалось с ним крайне редко.

– Или я ни черта в этом не понимаю, но разве отказ Савельева – не косвенное подтверждение версии Грязнова в отношении экспертизы? – спросил Вадим.

Я только кивнул. Мне хорошо знакомо это заблуждение следователя, когда он упирается в собственную версию и все факты подгоняет только под нее, как иной школьник решение задачки под ответ в конце учебника. Но здесь было нечто другое. Подтверждение пришло оттуда, откуда мы его не ждали. И следовало подумать, что с этим теперь делать. Одно было нам понятно. Мы потеряли массу времени, ожидая от милиции каких-то известий о пропавшем Савельеве. Теперь полагаться можно было только на себя. И на своих близких друзей.

Лекарский позвонил нам спустя полчаса. Назвал номер телефона Алины Вербицкой, последней жены Петра Савельева.

Я приехал на Востряковское кладбище, где хоронили Гену Андросова, ближе к вечеру, как раз к тому моменту, когда похоронная процессия проходила через ворота. И я со своим букетом красных гвоздик пристроился к ней сбоку. Здесь присутствовали в основном крепкие парни, но и седые, пожилые мужчины выделялись статью и основательностью.

Моросил мелкий дождь, но зонтов было мало. Под ними в основном скрывались немногочисленные женщины. Поэтому я вскоре заметил под одним из них Наташу. Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась, а увидев меня, издали кивнула, а потом до самого конца ритуала даже не взглянула в мою сторону.

Стояла в стороне от плачущей матери и младшей сестры Гены, и я заметил отчужденные взгляды, которые то и дело устремлялись на нее. Я подошел к могиле одним из последних и бросил на гроб цветы. И почти тут же на его крышку упали первые комья земли.

Только потом, когда все стали расходиться, мать Гены подошла к Наташе, обняла ее и они обе расплакались. А сестренка погибшего осталась стоять в стороне и косо глядела на бывшую невесту старшего брата.

Потом мать Гены почему-то перевела взгляд на меня, возможно, потому, что я стоял, никуда не торопился, потом снова на Наташу, которая тоже не уходила. Может быть, она почувствовала между нами какую-то связь и о чем-то спросила Наташу.

Наташа коротко кивнула, по-прежнему не глядя в мою сторону. Они поцеловались в последний раз, и мать отошла к дочери. Та по-прежнему хмуро смотрела на Наташу. И когда уходила, оборачивалась то на нее, то на меня.

Мы с Наташей еще долго не могли подойти друг к другу.

– Зря ты пришел, – сказала она. – И так думают обо мне Бог знает что… Ну как я теперь пойду на поминки? А его мать просила помочь ей собрать на стол.

– Она обо мне что-то знает?

– Какое это имеет значение, – отмахнулась она. – Словом, мне надо идти, понимаешь?

Я кивнул. Говорить сейчас было не о чем. Она положила мне руки на плечи. Потом, о чем-то думая, сняла их.

– А где Катя? – спросила она. – Она разве не…

И запнулась, глядя мимо меня. Я тут же обернулся и увидел Катю. Она стояла метрах в двадцати от нас, с цветами, растерянная и жалкая.

Похоже, она собиралась уйти, но, поскольку мы ее заметили, несмело подошла к нам.

Я впервые видел ее такой исхудавшей и столь неуверенной в себе. Она спросила, обратившись к Наташе:

– Я опоздала, кажется?

– Здравствуй, – сказал я.

– Здравствуй… Я разве не поздоровалась?

– Да нет, все в порядке, – сказала Наташа. – Ну я пойду? Меня мама Гены просила помочь с поминками… А ты покажи Кате могилу. Потом созвонимся, да?

Она еще раз посмотрела на меня, резко повернулась и пошла.

– Какая она красивая, – вздохнула Катя. – А я опоздала, вот… Много было работы. Ты давно здесь?

Когда мы возвращались с кладбища и уже прошли через ворота, Катя сказала, глядя куда-то вдаль: