Бесконечная, обуянная паникой толпа рекой обтекает меня, люди несутся, сталкиваются, шатаются, падают. Так все знакомо – чуть ли не дома себя чувствую.

И вдруг – снова этот ЗВУК, сонар Годзиллы, я глохну, хоть и в комбинезоне. Люди по-прежнему орут, я вижу, как раскрываются рты, но слышать могу лишь странный низкий гул, словно сделалось разрежение, пустота, засасывающая все звуки после чудовищного ДЗИНННЬ.

У маленькой девочки прямо передо мной лопаются глаза. Ей восьми еще нет, и она не перестает бежать, минует меня, мчится прочь вместе с толпой, и я даже не оборачиваюсь – какой же сволочью надо быть, чтоб смотреть, как затаптывают насмерть слепого ребенка?

А некая сволочная часть меня, всегда спокойная, уравновешенная и бесчувственная, подсчитывает, обдумывает: отчего же только у девочки и ни у кого другого? Ей-богу, не подозревал я до сегодняшнего дня, что в моей душе прячется такая холодная расчетливая гнусь. И она хладнокровно прикидывает: наверное, дело в размере головы, в отношении к длине волны – резонанс, не иначе. Но вблизи эта штука наверняка валит не только маленьких девочек – метрах в пятидесяти вокруг источника, должно быть, черепа у всех повзрывались.

Из-за угла выносится «бульдог», задравши колеса на повороте, визжит резиной, боец на крыше уцепился за пулемет как за спасательный круг и гасит вовсю. «Бульдог» шлепается на все четыре, боец удержаться не может, срывается и летит на тротуар, водитель изо всех сил старается не въехать в толпу, но, прежде чем врезать в ювелирный магазин, сметает полдюжины гражданских.

Из-за угла выползает нечто. И росту в нем метров восемь.

Я уже видел это, я знаю. Но вот так, при свете дня, прямо перед собой – вижу впервые.

Три ноги с двумя суставами каждая, ступни с металлическими когтями, коготь – в человеческий рост. Корпус – гибрид таракана и бомбардировщика B-2, вместо кабины – здоровенный клин, ощерившийся пушками, они торчат клыками из пасти. Но пушками оно не пользуется – поначалу.

Приседает, из спины выдвигается колонна: красный светящийся цилиндр, будто из пластинок плоских сложенный, эдакий радиатор величиной с беседку садовую. Медленно поднимается, почти лениво. Похоже, так натягивают тетиву на арбалете, перед тем как…

ДЗИНННЬ!

Все оконные стекла вокруг – пусть даже застрявшие в раме обломки – разлетаются вдребезги. На кварталы вокруг включается сигнализация – и у машин, и у магазинов, – завывает истошно. На улицу сыплется ураган стекла: мелкая пыль, острые клинья, здоровенные пластины с зазубренными краями – протыкают мертвых и живых, срезают руки-ноги чище, чем лазером. Кажется, адский стеклянный ливень длится часы – на многоэтажках Шестой авеню уцелело до хрена окон. А когда все кончилось, живые удрали, мертвые превратились в фарш, и стоять посреди улицы остался один я.

Монстр повернулся на своих огромных ходулях и нагнулся, чтобы посмотреть на меня.

До чего ж смышленый попался гад! Раскусывает лучшие мои трюки. Я включаю невидимость – а ему нипочем, стреляет в точности куда надо. Прячусь за колонны и рекламные щиты – а монстр лупит чем-то вроде плазменных гранат как раз в те места, какие разглядеть не может. Не гоняется за добычей по улочкам и аллеям, но спокойно выкуривает из укрытий.

И потому играем в пятнашки. Я, наверное, могу раз-другой выдержать его акустический луч смерти, не лопнув придавленным арбузом. Все-таки у нас общие предки, у этого непомерного засранца и у меня, мы отчасти иммунные к ядам друг дружки. Но три импульса меня точно завалят, а четвертый прикончит – конечно, если монстр не решит попросту раздавить меня огромной когтистой ступней. А у меня в рукаве не козыри, а пузатая мелочь, я едва способен краску поцарапать на побрякушках гиганта. Что ж, делать нечего – приходится царапать. Поэтому швыряю мину-липучку и даю деру за угол, не посмотрев даже, попал или нет. Роняю перед ним сенсорную мину и ныряю в канализационный люк, пока на другой стороне улицы рассыпается в пыль офисная трехэтажка. Потихоньку доходит: у визгуна привычка раскидывать по окрестностям высокочастотные импульсы, в особенности когда меня не видит.

Эхолокация, дружок. Неудивительно, что моя сраная невидимость ему по фигу.

Это не в кошки-мышки игра – это саблезубый тигр против мышки, это гребаный тираннозавррекс против комка пуха. Но пусть у тираннозавра пушек в сотню раз больше, чем у меня, пусть он способен разнести меня в клочья за секунду, но он здоровенный и тяжеленный, а такие штуки поворачиваются ох как медленно. Пушки у него – ЦЕЛЛ половину годовой выручки отдала бы за одну такую. Но стреляют они только вперед. Обогнать монстра не могу – зато я куда проворнее, ныряю, уклоняюсь, скачу с крыш и на крыши. Он бы меня уже дюжину раз уделал, если б я не удирал за доли секунды до того, как он шарахнет всем арсеналом.

И пока я уклоняюсь, удираю, прошмыгиваю меж ног – потихоньку царапаю краску. И потихоньку его бирюльки отваливаются. А тогда я принимаюсь царапать и прочие части.

Теперь и остальные мышки кажут мордочки из норок и царапают куда эффективней меня. Чудище сосредоточилось на мне, ломится за мной по улице, и в бок его врезается очередь из гранатомета, пущенная с другой стороны улицы, из магазина ковров. И какой-то свихнувшийся восхитительный засранец, кому и яйца прикрыть нечем, кроме камуфляжа и черных очков, выскакивает со второго этажа, показывает монстру палец – я не шучу! – и дает деру за угол. Визгун глотает наживку, топает за наглецом – и ступает на такие залежи наземных мин, какие даже израильтянам не снились, со всеми их арабскими передрягами и возмездиями.