— Какая же ты дрянь!

Она бросила взгляд на будильник. Четверть шестого. Она проспала больше шести часов.

— Что случилось?

Осторожно.

Он ухмыльнулся.

— Что случилось? А ты как думаешь? Тебе никогда не приходило в голову, что я должен первым узнать, что ты собираешься развестись и вышвырнуть меня из дома?

У нее перехватило дыхание.

— Как ты считаешь, приятно узнать об этом от твоих родителей? Стоишь как лох и ничего не понимаешь.

Сердце стучало. Контроль утекает от нее, капля за каплей.

— Зачем ты говорил с ними?

Идиотский вопрос, она и сама это понимала. Он — качая головой в откровенном отвращении — тоже.

— Потому что они спросили, когда мы собираемся забрать Акселя.

Черт. Все катится к чертям собачьим.

— Что будет, если ты когда-нибудь обрубишь наконец эту пуповину?

— Жить с тобой это, черт возьми, то же самое, что быть женатым на твоих родителях. Они же как... Как эти игрушки, лизуны, — прилипли и волочатся за тобой следом и лезут во все подряд. Ой, они же так все понимают! — И дальше, слащавым голосом, словно передразнивая: — Бедняжка Хенрик, как ты себя чуууувствуешь... — Все его тело выражало отвращение. — Как ты могла рассказать им все, не поговорив со мной? Впрочем, ничего удивительного, ты всегда так поступала, а тут, подумаешь, развод, ерунда какая-то. Это они виноваты в том, что все так сложилось.

Она мгновенно разозлилась:

— Мои родители всегда шли нам навстречу. Чего не скажешь о твоих!

— По крайней мере, они не вмешиваются в нашу жизнь.

— Вот это точно!

— Лучше так, чем как твои. Ты всегда считала, что они главнее, чем я. Как будто твоя семья — это все еще они.

— А это так и есть.

— Вот видишь. Может, ты тогда и детей с ними заведешь? И жить будешь с ними? А трахаться сможешь со своим любовником, как обычно.

Ударив кулаком по притолоке, он скрылся в кухне. Она отправилась следом. Он стоял, склонившись над столешницей и напряженно дышал.

Да как он смеет?

— Что ты, черт возьми, имеешь в виду?

Он повернул голову и посмотрел на нее.

— Прекрати притворяться. Он все рассказал.

— Какой еще, к дьяволу, он?

На его лице появилась презрительная улыбка.

— Как можно быть таким убожеством? О тебе много всякого можно сказать, но я никогда не подумал бы, что ты настолько труслива.

— И это говоришь ты!

Он замолчал. Она поняла, что попала в точку и что перевес снова на ее стороне. Но надолго ли? Что она может знать, а чего не должна? Она не должна знать о Линде, хотя только этим знанием можно оправдать все, что она совершила. Впрочем, теперь продуманная ею схема изменилась и весь порядок нарушился. Теперь все может обратиться против нее.

— И что же это за «он», который тебе все рассказал?

— Прекрати, Эва. Говорю тебе, мне все о тебе известно, ты можешь прекратить играть. Ты хочешь, чтобы он переехал сюда, и для этого выгоняешь меня?

— Что ты несешь? Кто «он»?

Мгновенным движением он швырнул на пол блюдо с фруктами. Острые керамические осколки и катящиеся по свежеотполированному паркету апельсины и яблоки.

Он направился в спальню.

Она последовала за ним.

— А нельзя ответить вместо того, чтобы ругаться? В том, что у тебя нет ответа, блюдо не виновато.

Он открыл верхний ящик комода и начал рыться в ее белье.

— Что ты делаешь?

— Куда ты его засунула?

— Что?

— Этот роскошный дневник, который ты получила?

— Ты хочешь, чтобы я тебе его вернула?

Он остановился и пристально посмотрел на нее:

— Остановись наконец! Я специально оставил его на кровати, чтобы ты поняла, что я заметил и его, и этот омерзительный клок! Сколько лет этому мерзавцу? Медальонами вы тоже обменялись? А что, тебе пойдет, если ты повесишь себе на шею маленького золотого Андерса. — Взяв в руки черный бюстгальтер, он помахал им перед ее лицом. — Полагаю, он захлебывается от похоти, когда видит это на тебе, хоть такое и трудно понять.

Она молчала. Он окончательно свихнулся?

С грохотом задвинув ящик, он вышел из спальни. Она пошла за ним. В дверях гостиной он вдруг остановился.

— Да ты сошла с ума!

Судя по голосу, он действительно имел это в виду, и она проследила за его взглядом. На столе рядом с диваном стояла ваза, из которой торчали зеленые стебли. Роз не было. Их срезали и куда-то унесли.

Теперь ухмыльнулась она:

— Стоило беспокоиться. Мог бы с самого начала оставить себе, мне они все равно не нужны.

Оглянувшись, он посмотрел на нее как на душевнобольную.

Зазвонил телефон. Ни один из них не торопился ответить. Сигнал за сигналом, а они стояли и слушали, точно окаменев.

— Не отвечай.

Он тут же направился к телефону в кухне. Словно она велела ответить немедленно.

— Да, это Хенрик.

И молчание. Пока оно длилось, Эва подошла и заглянула в кухню через открытую дверь. Он стоял совершенно неподвижно, открыв рот и не мигая глядя перед собой. Трубка прижата к уху.