С этой разумной мыслью Александр Борисович, критически оглядев припаркованную на служебной стоянке свою «семерку», сел за руль и решил ехать домой. Но, выезжая за ворота, машинально взглянул на часы и подумал, что в принципе для сна еще рано, а вот Генрих, видимо, не без умысла намекнул, что не худо бы посетить одну модную тусовку, по многим участникам которой, если Турецкий понял правильно, давно тюрьма плачет. И чтобы не дать возникнуть сомнениям, точнее, не дать им развиться, ибо сомнение первоначально присутствует в каждом деле, затеянном мужчиной, Александр решительно помчался в сторону Лубянки. «Бедный „жигуленок“, – подумал он о своей резво бегущей машине, – только тебя освободили, очистили от всякого ненужного, лишнего, опасного груза, как – на тебе. Да сегодня же наверняка опять напичкают всякой гадостью… Ведь в самое логово едем…»

И еще подумал, что давно уже надо навестить славную контору, руководимую Денисом Грязновым, поглядеть новинки, сочиненные его умельцами, запастись заветной булавочкой-микрофоном, которая торчит себе где-нибудь в лацкане пиджака, – сама маленькая, я с ней чувствуешь себя много спокойней. Потому что миниатюрный магнитофон в машине в это время пишет все, что слышишь ты сам. Крепко однажды выручила эта булавочка Турецкого, жизнь, считай, на волоске висела, а вот обошлось – См. Роман Ф. Незнанского «Контрольный выстрел» (М., 1997)… Но тогда на явный риск приходилось идти. А тут вроде особой, скажем так, видимой опасности не наблюдается, но уже требуются определенные гарантии.

Салон фирмы «Сатурн» нашел легко. И фирменную стоянку в переулке. На ней было уже тесновато от машин, главным образом роскошных иномарок. Подскочивший «секьюрити» взглянул на удостоверение Турецкого, отойдя на несколько шагов, что-то сообщил в трубку сотового телефона и тут же любезно опустил металлическую цепь стоянки, разрешая въезд. Да, среди китов «семерка» гляделась мелкой килькой, пригодной разве что на закуску. Ничего, подумал, закрывая дверь на новую секретку, Турецкий, мы еще поглядим, кто кого…

Картинная галерея «Сатурн», широченные стеклянные двери которой выходили на Мясницкую, занимала целиком первый этаж старинного московского доходного дома. Она казалась небольшой, поскольку по фасаду глядела на свет Божий только шестью окнами. Но во дворе была сделана пристройка, значительно расширявшая площадь экспозиции, а кроме того, включала уютный зал для дружеских банкетов и рабочий кабинет хозяина.

Обычно на вернисажи либо какие-то иные важные мероприятия Марк Михайлович Костров сам рассылал немногочисленные именные приглашения. Но большинство посетителей, зная гостеприимство хозяина и отсутствие у него всяческого снобизма, присущего «новым русским», дорвавшимся до так называемого «высшего света», точнее, считавшим, что именно они и являются этим заветным светом в окошке разоренной державы, являлись сами, называя вернисажи и прочие приемы известными в тусовочных кругах терминами вроде джем сейшн или пати. Но, как ни назови, а сейшены у Кострова всегда были многолюдными, охотно посещались модными на данную минуту политиками, новой президентской номенклатурой и прочей публикой, представлявшей порой весьма специфическую художественную элиту. Ну скажем, пронесся неизвестно кем пущенный слух, что нынче модно человеку с нормальной сексуальной ориентацией посещать гей-клубы, козыряя новыми знакомствами среди этих вежливых, стильных трансвеститов, на которых нет золотых цепей и прочих отличительных причиндалов новейшей российской власти – подлинной, а не формальной, от префектуры. И если ты задашь естественный вопрос: а чего тебе там надо, в обществе «голубых»? – на тебя будут смотреть, как на идиота и гомофоба. Поэтому, не желая быть ни первым, ни вторым, но понимая, что иной раз большая политика вершится именно на подобных тусовках, Марк Костров, не без иронической ухмылки, начал устраивать и у себя в салоне нечто напоминающее трансвеститские пати. Говоря нормальным языком – дружеские вечеринки. Возможно, именно поэтому его постоянными приятелями становились знаменитые музыканты, солисты балета, художники, зарубежные гости, интересующиеся проблемами культурной жизни России. Известно же, что даже умирающая, великая в недавнем прошлом держава несметно богата художественными сокровищами. А охотников до них во все времена находилось немало.

Вот и нынешний вернисаж, на котором экспонировались полотна бывших российских живописцев, не нашедших признания на родине, но прославивших свои изыски в чужих краях, был посвящен не столько творчеству самих художников, сколько приезду в Москву организатора данной выставки – вечно молодого Джима Сакко.

Марк уже был знаком с этим веселым авантюристом, знатоком и азартным собирателем, обладавшим редким в наши дни даром отыскивать уникальные произведения искусств и старинные рукописи и книги. Как говорил он сам о себе, его родственником был всемирно известный в двадцатых годах Никола Сакко, которого вместе с приятелем Бартоломео Ванцетти ложно обвинили и посадили в тюрьму. Защищая невинных, на уши встал весь прогрессивный мир, однако американская Фемида наплевала на общечеловеческий протест и посадила этих итальянских американцев на электрический стул. В юном тогда СССР именами казненных была названа карандашная фабрика, и поэтому каждый приготовишка твердо знал, кто такие были знаменитые Сакко и Ванцетти. Естественно, что в СССР, не почи он в бозе, отношение к славному потомку было бы куда как завидным! Теперь же, когда карандашные фабрики закрываются ввиду нерентабельности, а уж от их названий вообще не остается даже воспоминаний, имя Сакко никому ровным счетом ничего не говорило. За исключением Марка Кострова.

Марк Михайлович знал, на кого работает Джимми, чьим постоянным посредником он является и что в конце концов можно ожидать от его неустанной деятельности… Словом, сегодняшний сейшн был посвящен вовсе не бывшим российским живописцам Финкелю, Аратовичу, Зусману, Нагаеву и еще двоим, менее известным, а Джиму Сакко – личному, так сказать, представителю одного из богатейших людей в Соединенных Штатах Роберта Паркера – миллиардера, страстного коллекционера и несостоявшегося президента, который в уходящем году оказался серьезным конкурентом для кандидата от демократической партии.

Выставка – лишь приятный повод посетить старого друга, заявил корреспондентам, улетая в Россию, Джимми. Но именно ради этого повода и летел Сакко на встречу с Марком Костровым. Президент «Сатурна» знал, что нужно Джиму, а следовательно, его хозяину. В свою очередь, и Сакко были известны кровные интересы тех, кому служил Костров. В общем, их задачи совпадали. Дело было за главным: провести совместные идеи в жизнь. И ничего более.

За спиной Джима стояли большие, даже огромные, деньги. За Марком – богатейшие запасники музеев, фонды библиотек и архивов, вообще несметные кладовые российской культуры, которые чаще всего, за отсутствием подходящих условий, не открывают широкой публике свои драгоценные запасы…

Отстояв положенное время перед микрофоном немногочисленных представителей средств массовой информации, почетный гость и хозяин удалились, разрешив тем самым гостям вернисажа потусоваться в ожидании непременного традиционного фуршета. Впрочем, ожидание легко скрашивалось обильным шампанским, которое разносили степенные молодые люди во фраках и белых перчатках. Их ничего не выражающие глаза тем не менее успевали фиксировать лица всех присутствующих, а неестественно прижатые к черепу уши, обладая свойствами чувствительных локаторов, могли без особого труда рассказать о своем спортивном прошлом. Крепенькие такие были эти официанты, больше смахивающие на охрану, нежели на тружеников подноса и крахмальной салфетки. Глядя на их фигуры, любой возмутитель спокойствия вмиг почувствовал бы себя неуютно.