Однако несмотря на всю эту галантерейность Калинченко ей не понравился – не любила рыхлых мужиков, что тут поделаешь, а у этого еще и глаз какой-то блудливый… Не в смысле сексуальных поползновений, а в том смысле, что плохо, когда взрослый мужик имеет такой лживый, такой бегающий взгляд. «Сволочь, наверно», – подумала она.

– Я вообще-то хотела к следователю, который занимается делом о покушении на заместителя премьера московского правительства Топуридзе…

Он закивал, разразившись довольным смешком: в самую, мол, точку попали.

– Это как раз я и есть. Я руководитель следственной бригады, которая распутывает это дело.

– Вы следователь? – недоверчиво спросила она.

– Ну я же вам сказал – руководитель бригады. Так что смело можете рассказывать мне все, что собирались. Я, правда, не очень понимаю, как такая замечательная женщина может иметь хоть какое-то отношение к этому преступлению, но выслушать вас готов в любом случае.

– И улыбнулся не без лукавства: – Такая уж у меня работа. – И тут же поднял руку, заметив, что она собирается что-то возразить; этим жестом он как бы останавливал ее, привлекал ее внимание к вещам много более интересным. – Что будете, Анастасия Янисовна, кофе, чай?

– Это что, обязательно? – довольно резко спросила Настя, чувствуя, что все идет совсем не так, как ей представлялось. – Ну хорошо, если без этого нельзя – пусть будет чай.

– Ну зачем же вы так, Анастасия… м-м… Яновна…

– Янисовна, – машинально поправила она.

– Да-да, конечно, извините. Зачем же так? Мы ведь к вам с открытым сердцем, что называется…

Она смотрела на него и почему-то вспоминала, как однажды в студенческой юности загорала с подружками за городом, на пляже, и вдруг возле них остановился вот такой же рыхлый, лысоватый, только был он в ярких плавках, мужичок, достал из плавок удостоверение: "Я оперативный сотрудник управления внутренних дел, пытаюсь пресечь антиобщественное поведение и прошу оказать помощь! Они долго хохотали потом, вспоминая этого толстячка. Может, он и вправду хотел «пресечь», но уж больно глупо это выглядело: голый, полупьяный, а удостоверение в плавках оставил, понадеялся, что оно ему и голому даст власть. И вообще, оперативник, а сам просит помощи у девчонок в купальниках… ужасно этот вот Калинченко похож на того борца за порядок! Может, это он и был?

– Я вообще-то хотела рассказать все Александру Борисовичу, я с ним тут познакомилась…

Конечно, это было преувеличение, но Настя не видела тут ничего зазорного. Хозяин же кабинета среагировал мгновенно – не на ее небольшую неправду, на сам факт ее знакомства.

– Какому такому Александру Борисовичу, – тут же спросил он, – и где это вы познакомились? – Настя даже удивилась, как быстро может измениться человек в лице. – Вы уж не имеете ли в виду Александра Борисовича Турецкого?

– Да-да, как раз его! – обрадовалась Настя, что вспомнила-таки забытую фамилию. – У меня тут на днях был концерт в одной фирме… в «Стройинвесте», а он там как раз у них что-то искал… и он мне, знаете, понравился…

– Следователь Турецкий никакого отношения к расследованию интересующего вас дела не имеет, а за то, что он что-то, как вы говорите, искал, он, скорее всего, будет наказан. – Теперь Калинченко был сух и официален, и Настя поняла, что, сама того не желая, наступила ему на больную мозоль.

– Ну не знаю, – сказала Настя равнодушно. – Это ваши проблемы, мне это неинтересно. Может, я тогда пойду, раз моя информация никого не интересует?

И снова Калинченко мгновенно переменился, стал до приторности сладким.

– Ну что вы, что вы, Анастасия… Давайте плюнем на все, это действительно наши проблемы, я с вами совершенно согласен. Зачем же вам уходить? Сейчас чаек принесут, а вы пока давайте, давайте рассказывайте, что вы там припасли для этого вашего Турецкого.

– Он не мой, он ваш, – сердито буркнула Настя.

Но как бы то ни было, она рассказала ему и о драке возле ресторана, и о том, что они с Топуридзе сели в ее машину, и о своих подозрениях насчет чеченцев…

Он внимательно слушал ее, время от времени прерывая какими-то неожиданными и не вполне понятными ей вопросами.

– Подождите, подождите, – останавливал он ее вдруг. – Значит, как вы говорите, кто там еще был?

– Я вообще-то про это ничего не говорила, – огрызнулась Настя. – И по-моему, это к делу совершенно не относится.

– Относится, и еще как относится, уважаемая Анастасия Янисовна!

В конце концов, не видя в этом ничего зазорного, она назвала всех, кто был за столом в то вечер, – и Джамала, и Дворяницкого, и Рождественского, хотя последнего, наверно, вполне можно было и не поминать.

– Ну так, ну так, – довольно потирал руки, слушая ее, Калинченко. – А как вы сами-то думаете, почему они собрались все вместе, такая разношерстная компания?

Настю все это не на шутку начинало злить. Ей казалось, что самое главное – это «чичики» и ее машина, на которой Георгий уехал из ресторана и на которой потом ехал утром, а этот все расспрашивал – дотошно, въедливо – о том, кто был за столом, о чем разговаривали. Нехотя она рассказала о том, как кавказцы втроем вспоминали молодость и какой-то дурацкий ансамбль, сильно запавший им в душу. Однако она видела, что хозяину кабинета нужно что-то другое, что ему не интересно ни про ансамбль, ни про молодость кавказцев; ему нужно было что-то жареное. И назло ему, она сказала: