– Ну что ж. – Улыбка так и не сходила с его лица. – С моих слов, все верно. – Он начал подписывать листы протокола.

– Так о чем, бишь, мы с вами? А, да, доказательства. Как говорится, попутного вам ветра в корму. Найдете что-нибудь – глядишь, поговорим еще. А до того все же не надо меня дергать без особой нужды… Кстати, – вспомнил он, уже стоя у дверей, – все же имейте в виду, что больше без адвоката вы меня не увидите…

После его ухода я сидел еще какое-то время за своим столом опустошенный – столько сил отнял этот разговор, что, казалось, у меня совсем не осталось энергии, чтобы подняться, куда-то идти…

Дело о покушении на Топуридзе уже нельзя было назвать висяком, но от этого никому не становилось легче. То, что получалось, было даже тяжелее, чем висяк: я практически со стопроцентной достоверностью знал главного виновника преступления, и все косвенные улики указывали именно на него, а прямых доказательств у меня не было. И преступник – умный, смелый, презрительно уверенный в собственной безнаказанности – в душе издевался и надо мной, и над правосудием.

Ну вот, дождалась оперативной работы, подумала Лена, открыв дверь в нужную ей палату. Палата была огромная – коек на десять-двенадцать, во всяком случае, сейчас, когда она попала сюда, на этих койках лежали в самых разных позах шесть человек, а еще один, у окна, сидя слушал через наушники маленький радиоприемник. Невольно морщась от тяжелого воздуха, который всегда бывает там, где есть лежачие больные, она обвела обитателей палаты взглядом, стараясь угадать, кто из них нужный ей Баташов. Заметив, как пристально смотрит на нее какой-то пожилой полнолицый дядечка, она спросила осторожно:

– Это вы Михаил Васильевич?

Полнолицый горестно вздохнул, – видать, очень наделся, что она пришла именно к нему, и показал в противоположный угол палаты, самый дальний от окна, где уже делал Лене слабый знак рукой худой, какой-то весь костистый человек.

– Если вы ищете Михаила Васильевича Баташова – это я.

У него была забинтованная голова, и из этих бинтов выглядывало хорошее, породистое русское лицо – такие лица, судя по живописным портретам, часто случались у дворян, а в наше время встречаются все больше у актеров. Лица сухие, умные, с ямочкой на твердом подбородке… Одной этой ямочки Лене было достаточно, чтобы проникнуться к ее владельцу мгновенной симпатией.

Она подошла к его постели и, поставив стул в проходе между койками, села поближе к изголовью.

– Здравствуйте, Михаил Васильевич.

– Здравствуйте, – ответил он и заговорщически поманил ее пальцем: поближе, мол: – Из милиции?

– Из прокуратуры, – уточнила Лена, – следователь Елена Петровна Елагина. Нас попросил (хотела сказать – надоумил, но быстро передумала) навестить вас Георгий Андреевич Топуридзе.

– А кто это? – недоуменно наморщил лоб Баташов.

– Это заместитель главы московского правительства, который по поручению мэра знакомился с вашим проектом и собирался горячо его рекомендовать правительству…

– Это не проект, это только записка, – еле шевеля губами, сказал Баташов, немного помолчал и спросил: – Ну и как, рекомендовал?

Лена извиняющимся жестом развела руки:

– Не успел – на него было совершено покушение…

– И на него тоже?

– И на него. Даже немного раньше, чем на вас. Видите, какой проект вы предложили, – улыбнулась Лена, – что из-за него уже на людей охотятся… Ну да ладно, давайте сразу перейдем к делу, да? А то ведь вас, наверно, долго мучить разговорами нельзя. – Она огляделась. Многовато, конечно, постороннего народа, но что ж поделаешь!… На всякий случай спросила:

– Вы не встаете?

– Пока нет, – грустно сказал Михаил Васильевич. – Отделали меня, как говорится, на совесть.

– Теперь обязательно поправитесь, – обнадежила его Лена. – Ну что ж, лежа так лежа… Расскажите мне все по порядку, Михаил Васильевич. Ладно? Если что будет непонятно – я вас переспрошу, хорошо?

И он рассказал – закрывая глаза, делая длинные паузы, пережидая накатывающую волнами головную боль – следующее.

…Михаил Васильевич Баташов не зря заметил в своей записке на имя мэра, что нисколько не удивится, если в один прекрасный день на него нападут какие-нибудь темные личности. Предав свой проект огласке, он все время был настороже и даже по-своему готовился к встрече с этими самыми личностями, – например, сделал из крышек от кастрюль что-то вроде кирасы, которую надевал под пиджак.

– Глупо, конечно, да? – спросил он, печально улыбаясь.

Сам он отнюдь не считал, что это глупо, и были у Михаила Васильевича на то свои резоны.

Он с давних уже пор жил в Черемушках, в хрущевской пятиэтажке без лифта.

– Знаете, сначала, когда, после развода, попал я в эту хрущобу, то все думал: поднакоплю денег и обязательно перееду в другой район, в другой, настоящий дом… А потом как-то привык, сроднился. И воздух чистый, и люди неплохие – безобразий у нас меньше, чем в других районах, ей-богу! За столько-то лет – и я всех знаю, и меня все знают.