Едва он ступил в гостиную, Сильвия появилась в противоположных дверях. Она втирала в руки крем. Свои темные очки она так и не сняла, зато причесалась и надушилась. В нос ему ударил тяжелый мускусный аромат.

— Я так рада тебя видеть, — сказала она.

— Вообще-то, это не светский визит, Сильвия. Я пришел по поводу письма, что ты получила.

— Того письма?

— Да, анонимки. Мне тоже такое пришло.

— Тебе… — На ее лице отразился ужас, едва смысл его слов дошел до нее. — Алек!

— Джеральд говорит, оно еще у тебя. Не возражаешь, если я на него взгляну?

— Нет, конечно. Джеральд велел сохранить это письмо, а то я давно бы его сожгла. — Она подошла к столу. — Оно где-то здесь.

Сильвия выдвинула ящик, достала письмо, передала его Алеку. Он вытянул из коричневого конверта листок бумаги. Вытащил из кармана письмо, адресованное ему. Держа перед собой оба письма, сложил их веером, как пару игральных крат.

— Ой, совершенно одинаковые! Детская писчая бумага.

— Да, как и это, — сказал Алек.

Он показал ей обугленный клочок, что нашел на месте костра. Розовый, линованный, с наполовину сгоревшей тошнотворной феей.

— Что это? — Голос у нее был резкий, почти негодующий.

— Я нашел это в золе от твоего костра. Увидел, когда выбрасывал мусор из тачки.

— Я не просила тебя опустошать тачку.

— Откуда это?

— Понятия не имею.

— Сильвия, это та же самая бумага.

— Ну и что?

Все это время она крутила ладони, втирая крем. Теперь же неожиданно бросила свое занятие и подошла к камину. Нашла сигарету, закурила, спичку кинула на пустую решетку. Руки у нее дрожали. Она глубоко затянулась, выдохнула струйку дыма, потом повернулась к нему, сложив на груди руки, словно пыталась удержать себя в целости.

— Ну и что? — снова сказала она. — Я не знаю, откуда она взялась.

— А я думаю, что то первое письмо ты послала себе сама. Чтобы никто не заподозрил, что это ты отправила второе письмо, адресованное мне.

— Неправда.

— Должно быть, ты купила пачку детской писчей бумаги. Но тебе нужно было всего два листа. Поэтому остальное ты сожгла.

— Не понимаю, о чем ты.

— Ты хотела, чтобы все думали, будто это Мэй. Первое письмо ты отправила с местной почты. А вот второй раз поехала в Труро и отправила письмо оттуда. В среду. Мэй всегда ездит в Труро по средам. Оно пришло в Лондон на следующий день, но я к тому времени уже улетел в Нью-Йорк и письма твоего не видел. Его нашла Габриэла. Она вскрыла его, потому что хотела выяснить, у кого гостит Лора, и подумала, что в письме, возможно, содержится нужная ей информация. Как оказалось, ты сообщила ей все, что она хотела знать, но узнала она это не самым приятным образом.

— Ты ничего не докажешь.

— Я и не собираюсь. Просто пытаюсь понять, зачемты это сделала. Я думал, мы друзья. Зачем ты написала эту мерзкую чушь?

— Чушь? Откуда ты знаешь, что это чушь? Тебя здесь не было, ты их не видел, не наблюдал за ними. Они все время таскались вместе.

Она говорила, как Мэй, когда та находилась в особенно сварливом расположении духа.

— Зачем тебе понадобилось вбивать клин между мной и моей женой? Она ничего плохого тебе не сделала.

Сильвия докурила сигарету, со злостью затушила ее, швырнула в камин, взяла другую.

— У нее есть всё, — сказала она.

— У Лоры?

Сильвия снова закурила.

— Да. У Лоры.

Она принялась вышагивать по маленькой комнатке, все так же обнимая себя, будто пыталась согреться. Ходила туда-сюда, как тигрица в клетке.

— Ты был частью моей жизни, Алек, мы росли вместе. Помнишь, когда мы все были детьми, ты, я и Брайан… Помнишь, как мы играли в крикет на пляже, лазали на скалы, купались вместе? Помнишь, как ты однажды меня поцеловал? Тогда меня впервые поцеловал мужчина.

— Я был тогда не мужчина, а мальчик.

— А после ты исчез на многие годы. Потом, когда развалился твой первый брак, ты приехал в Тременхир и я наконец-то тебя увидела. Помнишь, как мы все ходили ужинать в ресторан. Ты, Ева, Джеральд, Том и я… И Том, как обычно, напился, и ты пришел сюда со мной, помог уложить его в постель…

Алек помнил. И это было не самое приятное воспоминание. Тогда он пошел с ней лишь потому, что было совершенно очевидно, что сама она не справится с пьяным мужем. Тот был высокий, ростом шесть футов, едва держался на ногах, в любой момент мог свалиться без сознания или заблевать все вокруг. Вдвоем они с горем пополам привели его домой, затащили наверх, уложили в постель. После сели в этой самой комнате, она налила ему выпить, и он — из жалости к ней — какое-то время развлекал ее разговорами.