— А как мне вас называть? Александр Борисович? Или можно просто… Саша?

— Если я вам не кажусь чересчур старым, зовите по имени.

— Что вы, даже наоборот, — поспешила ответить она.

— Ну вот, бальзам на сердце, — шутливо сказал Турецкий, проведя ладонью по груди.

— Курите! Курите! У меня подруги всегда курят, — торопливо сказала Нина, заметив пачку сигарет у него в руках.

— Только подруги? — Он пристально посмотрел ей в глаза.

— Чаще всего… — отозвалась она. — Не смотрите на меня так… Я не женщина-вамп. Давайте присядем. И я смогу наконец поднять тост за своего спасителя.

На столе были водка и непочатая бутылка кагора. Но Нина предпочла рюмку водки.

«Эта девушка не из робких», — подумал Турецкий, и в душе его прозвенел предупредительный сигнал. Он представил себе, сколько ухажеров посещают это уютное гнездышко. Тем более что хозяйкой здесь очаровательное существо. А в любовном мире, с его непредсказуемой экологией, наличие большого количества соперников не воодушевляло.

Нина положила Александру Борисовичу салат, осетрину горячего копчения, сыр и маслины.

Он шутливо поднял руки, защищаясь от обилия, но улыбка у него вышла не веселая, скорее настороженная.

Нина уже заметила, как погас его жадный ищущий взгляд, и мысленно попыталась разгадать причину.

«Если хочешь заинтересовать человека, прояви интерес к нему сама», — вспомнила она совет матери.

— Ну, как ваш друг? — спросила она, взглянув на гостя внимательнее. — Его уже несколько дней не вывозят к роще. Наверное, стало хуже? Может быть, можно чем-то помочь?

— Да, ему, видимо, хуже.

— Почему вы так думаете?

Турецкий помолчал.

— Есть некоторые моменты, — уклончиво ответил он.

Разговор об Арсении был ему неприятен. К тому же еще раз напомнил об издевательской откровенности. Если бы он знал, чего им с Ириной стоили сочиненные, наверняка при его участии, анонимные письма. Наверное, только стоя на краю могилы, можно решиться на такую откровенность.

— Но женщины у него бывают, — сказала Нина. — Несколько месяцев жила одна, теперь другая. Значит, не все так плохо?

— Откуда была та, первая, женщина?

— По-моему, из Молдавии.

— Ну вот, видишь! Бедняге некуда податься. Главное, по-моему, начался распад личности.

— Неужели нельзя помочь? Может быть, за деньги?

Турецкий закурил.

— Да нет. Я разговаривал с врачами. Тупик. И не только он страдает, но и мать.

— Вы совсем не пьете, — сказала она. — У вас плохое настроение?

— Да… как-то… Разрешите я вам налью?

Он взялся за водочную бутылку, но она протестующе подняла руку:

— Нет-нет! Мне теперь чуть-чуть кагору. Вот штопор.

Пришлось открывать кагор.

— А не боитесь смешивать? — пошутил Турецкий.

Она весело помотала головой:

— Мой отец, трезвенник, говорил: мешать можно все. Вот теперь я проверяю.

— Часто?

— На моей работе нельзя часто. Голова хуже соображает.

— Да, кстати, вы обещали рассказать о работе. Банк «Эрмитаж»? Так, кажется?

— Обещала? Когда? Нет! Это жутко неинтересно. Ну можно попозже? Ладно? Вот у вас на работе сплошные приключения! Верно? И все секрет? А вы ловко разделались с этими… «лесными братьями»… Вас обучают этому?

— Специально никто не обучает. Прежние навыки. Спортивное студенчество. А перед этим немного в армии. Нет, в армии, пожалуй, немало. Там и была основная закваска. В студенчестве я только совершенствовался.

— Наверное, у вас был черный пояс? Как у Ван Дамма?

— У Ван Дамма нет черного пояса. Но чемпионом Москвы я был.

Нина покачала головой:

— Фантастика! И я сижу с вами, как с самым обыкновенным человеком? А вы — чемпион!

— Ниночка, это было давно, — устало сказал Турецкий.

Она подняла пальчик:

— Подождите! Попытаюсь угадать. Не так уж давно. Мне, наверное, было лет десять.

— Из чего я заключаю, что вы — женщина бальзаковского возраста. И так милы и очаровательны. Я бы ни за что не дал.

— Ну что вы! Тридцать лет — это прелесть. Я считаю, это самый расцвет. А я в девятнадцать думал: ну зачем Бальзак выбирал таких старых. Не мог взять помоложе? А сейчас смотрю на вас и любуюсь. Действительно расцвет.

Нина оживилась, глаза ее заблестели.