Крепыш напрягся.

Акимыч сел на расколотый чурбак, достал пачку сигарет. Закурил и огляделся.

— Я у своего начальства отпуск просил, — мягко произнес он, как будто для него не было большей заботы, чем пускать дым в небо. — Меня не пустили. Так я решил сам себе отпуск устроить. Подальше от начальства. А то прошлый год гулял только зимой, и то неполный. И в позапрошлом. До понедельника доживу, а там придется возвращаться.

Акимыч докурил, побалагурил немного за рыбалку. И пошел дальше на кривых негнущихся ногах. Телятников опять принялся мастерить качели.

Они закончили, когда смеркалось. Мальчишка уже спал, и Крепыш не успел посмотреть, как он качается на качелях. Они даже не выпили с Валькой, потому что тот ушел дежурить в ночь. А Крепыш в добром настроении растянулся на койке в своем закутке и задремал.

Сквозь дрему услыхал, как стукнула наружная дверь и жаркий девичий голос зашептал матери:

— Квартирант твой дома?

— А чего тебе? — спросила Галина Макаровна.

— Дрова мне привезли. Может, помог бы? А то соседей нету.

Крепыш узнал голос Верки Найденовой, бойкой девицы, жившей в избе-развалюхе на другом конце деревни. Он помнил ее тощенькой малолеткой с испуганными глазами и никогда не думал, что из нее выйдет такая крепкая разухабистая деваха, которая в любом деле даст сто очков вперед любому мужику.

— А где ж они, соседи-то? — спросила жестко Галина Макаровна. — И с энтого боку, и с другого? Куда они подевались?

— Витька Мосалев в Ступине калымит уже вторую неделю. А Клавка, сама знаешь, на сносях. Я бы ему бутылку поставила, квартиранту твому.

Мысль про бутылку, видимо, не понравилась Галине Макаровне, и она, помолчав, заговорила угрожающе:

— Про бутылку забудь. Он едва очухался от запоя. Два дня влежку лежал.

— И этот пьет? Я думала, культурный дачник. Третьего дня видела: из лесу с грибами идет. Так чинно — и не подумаешь…

Крепыш лежал в темноте. Сквозь занавеску едва пробивался слабый вечерний свет. Он не мог видеть лица матери и угадать по ее выражению, о чем та думает. Однако молчание затягивалось.

Галина Макаровна исподлобья глядела на Верку, которая от смущения до того заулыбалась, аж светилась вся. И наряд продуман, не абы как. Новая юбка, правда мятая, пролежавшая небось в сундуке не один год, была надета наспех и криво. Зато бедра, округлые, крепкие, рисовались вызывающе. Кофточка сверху не застегнута на одну пуговицу, чтобы виднелась ложбинка между грудей. Галина Макаровна точно знала, что никакие не дрова ей приспичили, а мужик нужен. Даже по деревенским понятиям Верка считалась лихой девахой, не было парня, считая заезжих, приезжих, который бы с ней не переспал. Она зазывала соседей и проезжих как бы на минутку и оставляла на вечер или на ночь, отчего ей дали в деревне кличку Верка-минутка. Из-за частых абортов и выкидышей уже беременеть перестала. Другая от этих перемен давно бы зачахла. А в этой сидел какой-то неуемный здоровый дух, в самом соку была девка, ничего ей не делалось.

Глядя на ее цветущий вид с извечным ревностным бабьим чувством, Галина Макаровна готовилась сделать ей от ворот поворот, плюнуть в ее распахнутые бесстыжие глаза. Но вдруг в ее душе что-то переменилось. Знанием более глубоким и мудрым, чем бабья ревность, она вдруг поняла, что Верка с ее женским умением и ловкостью может удержать квартиранта и не сбежит он из деревни, как грозился, после первого дождя. Похож он на давно потерянного сына или нет, а Галина Макаровна страшилась его отъезда. Только что она готова была метать громы и молнии, чтобы спровадить дерзкую деваху, и вдруг сделалась тиха, слаба и даже присела на скамью со словами:

— Выпей чаю, Верунчик! А я его покличу. Може, еще не спит.

На зов матери Крепыш вышел хмурясь, будто нехотя. Но следом за Веркой отправился в охотку. Перед ее покосившейся избенкой у дороги действительно лежали несколько бревен, которые Верка выменяла за бутылку водки у знакомого лесника.

За час, к ночи, Крепыш управился. Перетащил и перекатил бревна к Верке на участок. Она зазвала в дом, выставила бутылку самогонки, которую выменяла у старухи-соседки на видавший виды шерстяной платок. Пригласила к столу Крепыша, но у них все сладилось еще до бутылки. До первых петухов Крепыш все-таки отправился ночевать в свой дом, сколько его Верка ни упрашивала.

— Тебе отчет, что ли, держать перед Макаровной? — досадуя, шутила она.

Ее разгоряченное лицо со спутанными волосами нависло над ним, грудь касалась его груди, тугое горячее бедро прижалось к животу.

— Будто родной матери боишься?

— Боюсь, — серьезно отвечал Крепыш.

Покинул Веркину покосившуюся избенку, когда прямо в конце деревенской улицы край неба посветлел. Сады, отяжелевшие от росы, не могли пошевелить ни одним листом. Белая пыль на дороге слежалась пластами и почти не поднималась под сапогом. Воздух, напоенный травами, цветами и свежестью, казалось, с каждым шагом прибавлял сил. Дома необитаемо чернели окнами, не пропуская с улицы ни единого звука. Крепышу казалось, что он один двигался, как в заколдованной пустыне, и что не было лучшей минуты за всю его жизнь. А уже не одна пара глаз видела, как он вышел от Верки-минутки и топал к дому Макарихи. И уже ахали и охали завидущие старухи и бабы, удивляясь легкому норову и удачливости деревенской почтальонши.

Крепыш тем временем неслышно открыл калитку, толкнулся в свое окно и отворил створки. Ловко подтянувшись, взобрался на подоконник и проник в свою комнату.

Как убитый проспал до полудня. А выйдя в кухню и увидев готовый завтрак — картошку с мясом, салат из капусты на блюдце и банку соленых грибов — застыдился своего безделья и, глянув искоса на вошедшую мать, сказал нехотя:

— В сарае крыша прохудилась. Надобно починить.

Галина Макаровна вздохнула:

— Надо-то надо. А где рубероид взять? Не в Ступино же ехать.