— Валеру убили из-за его работы, — резко сказала она. — Не примешивайте к этому делу его личную жизнь. Вы только еще больше запутаетесь.

— Как знать, — пробормотал Турецкий. — Как знать…

1

Борис Глебович Покровский оказался именно таким, каким его описывала старушка. Лицо у режиссера было усталое и слегка одутловатое, что могло свидетельствовать о том, что Покровский уделяет спиртным напиткам чуть больше внимания, чем следует. Мешки под глазами и початая бутылка «Баллантайнса» на подоконнике свидетельствовали о том же.

— Следователь из Генрокуратуры?

Борис Глебович растерянно пробежал взглядом по раскрытому удостоверению.

— Старший помощник генерального прокурора, — поправил его Турецкий, пряча удостоверение в карман.

— Что ж, как говорится, милости прошу. — Покровский сделал рукой широкий жест, приглашая Турецкого сесть на диван. — Только имейте в виду: у меня мало времени. Через двадцать минут начинается репетиция.

— Я это учту, — пообещал Александр Борисович.

Усевшись на диван, Турецкий обвел взглядом стены, увешанные фотографиями актеров, рекламными плакатами и афишами театра.

— Ого! Вы и «Гамлета» ставили?

— Ставили. — Покровский закурил коричневую сигарку с пластиковым мундштуком. Помахал рукой перед лицом, отгоняя дым, и спросил: — Так чем могу быть полезен, Александр Борисович?

— Сегодня утром был убит Валерий Аркадьевич Костюрин.

— Ва…лерий Аркадьевич? — Облачко дыма из раскрытого рта Покровского медленно поднялось к потолку. Он взял себя в руки и спросил как ни в чем не бывало: — Прискорбно. А, собственно, кто это?

— Это муж вашей подруги Маргариты Костюриной.

— Вот оно что! — Борис Глебович притворно покивал головой. — Тогда прискорбно вдвойне. А позвольте поинтересоваться: я-то здесь при чем?

— До недавних пор вы были любовником Костюриной?

— Я? Любовником? — Губы Покровского презрительно изогнулись. — Какого черта? Кем вы себя возомнили, а?

Взгляд Турецкого стал холодным и острым, как замороженное стекло.

— Бросьте! — резко сказал, почти выкрикнул он. — От неожиданности режиссер подпрыгнул в кресле. — У нас с вами двадцать минут. И если вы будете продолжать в подобном духе, остаток вечера вам придется провести в следственном изоляторе. Это я вам обещаю.

— Но позвольте…

— Не позволю. Будете отвечать только на мои вопросы, и никакой пустой болтовни. У меня еще много дел.

— Ну хорошо, хорошо. — Встретив жесткий отпор, Борис Глебович (как это часто бывает с подобными людьми) смягчился и подобрел. — Да, если угодно, я был другом Маргариты Павловны. Но это не значит, что я…

— Вы опять? — прищурился Турецкий.

— Нет-нет, вы меня не так поняли. Я, собственно, в том смысле, что настоящие джентльмены никогда не рассказывают посторонним людям о своих…

— О ваших подвигах я и так все знаю, — бесцеремонно перебил его Турецкий. Он несколько секунд помолчал, затем спросил тем же холодноватым тоном: — Борис Александрович, Костюрина помогала вам деньгами?

— Что-о?

Турецкий поморщился, как от зубной боли:

— Пожалуйста, отвечайте на вопрос. Я задаю его не для собственного удовольствия. Да или нет?

Лицо Покровского исказила судорога.

— Ах вот вы о чем, — хрипло проговорил он. — Значит, она и об этом вам рассказала. Женщины решительно не умеют держать язык за зубами. Что ж, не скрою, однажды я обратился к ней за помощью. Мне нужны были деньги на постановку спектакля, и Маргарита помогла мне найти спонсоров.

— Каким образом?

На губах Покровского зазмеилась тонкая усмешка.

— Поверьте: если у женщины муж — вице-мэр Москвы, это не так уж сложно сделать. Постойте… А к чему этот вопрос? Вы что, думаете, что я… Бред какой-то!

— Маргарита решила порвать с вами. Вряд ли вы были довольны этим.

— Нет… То есть да. То есть… Я не понимаю, к чему вы клоните.

— Ведь в случае развода с мужем она могла получить неплохие деньги. А в случае, если Костюрин уйдет в мир иной (что, впрочем, и случилось), сумма автоматически увеличивалась вдвое.

Покровский тряхнул волосами.

— Подождите, вы меня совсем запутали. Вы что же, в самом деле думаете, что я убил ее мужа? Но ведь это же смешно!

— Где вы были сегодня с одиннадцати утра до полудня?

— Я? Э-э… Я был дома… спал. Я поздно встаю, ясно вам?!

— Это кто-нибудь может подтвердить?

— Нет. Я живу один.

— Сочувствую.

— Не надо мне сочувствовать! Я себя неплохо чувствую в одиночестве.

— Я не об этом.

— А, понимаю. Намекаете на алиби.