И тут Айрин произнесла то, от чего — прошу прощения — все у меня внутри расплылось в какую-то кашу:

— Мелани, которой только четыре года, говорит: «Когда моя собачка лижет мне лицо даже после того, как я на весь день оставила ее во дворе, я знаю, что это любовь».

Я больше не мог этого выдержать. Не потому, что это было так сентиментально (а это было), а потому, что все это было верно. Дети. Они всегда называют все так, как оно есть. Я терпеть не могу чувствовать то, что теперь чувствовал. Сочетание слов «любовь» и «Бог» должно было вызывать у меня тошноту — так отчего же у меня в глазах туманится?

В то утро в Вегасе, в дружелюбной ЛГБТ [101] — экс-мормонской церкви, в двух милях от большой дороги (попробуйте произнести все это быстро и без запинки!), случились две вещи. Первая — я просидел в церкви всю службу, держа Тома за руку. Ни хрена себе важность, я понимаю, но где же еще на свете вы можете это сделать? Не так уж много таких мест среди тех, что называют себя Домом Господним.

А вторая вот какая: примерно посредине проповеди задняя дверь отворилась. Айрин замолчала и приветственно взмахнула рукой: «Заходи, не стесняйся». Это был Джонни в «рейдерской» шапочке, низко натянутой на лоб. Он перебрался через соседнюю с нами женщину и уселся между мной и Томом.

— Ну ты и артист, — прошептал я.

— А то ты не знал, придурок.

Потом он стал слушать, как Айрин читает продолжение определений любви.

— Ах, вот еще это мне очень нравится, от Джастины, которой только что исполнилось восемь: «Надо быть очень осторожными со словами «Я тебя люблю». Если на самом деле ты этого не думаешь, слова теряют свою ценность. Но если ты и правда так думаешь, тогда можно произносить их хоть все время».

— Ну вот, — сказал Том, когда мы вернулись в машину. — Это было не так уж плохо.

— А там всегда дают пончики? — Джонни выкладывал на заднее сиденье четыре оладьи с яблоками, производя учет тому, что припрятал, как собака припрятывает кости.

— Там любят, чтобы люди подольше задерживались после службы. Им хочется создать какое-то сообщество, и они к этому идут. Так что ты думаешь?

— Я не знаю, — ответил я.

— Это хорошее «Я не знаю» или плохое «Я не знаю»?

— Я не знаю, какое это «Я не знаю». Я хочу сказать, что не знаю, мое ли это.

— О'кей, все нормально, если ты понимаешь, что это — мое.

Том выезжал на фривей, пробираясь к скоростной полосе. Для такого опрятного человека он был совершенно маниакальным водителем.

— Юта, мы возвращаемся! — Он принялся возиться с радиоприемником, ловя НПР. [102] — Господи, как же я люблю воскресенья! Так что ты хочешь делать, когда мы вернемся? Пойдем поплавать? Или можем в пеший поход отправиться, когда жара спадет.

— Ну, если честно, походник из меня никакой. И пустыню я не люблю.

— В здешних местах, — вмешался Джонни, — это просто гребаная проблема.

— В киношку смотаемся?

— Возможно, мне придется кое-чем заняться, — сказал я.

— Джордан, что-нибудь не так?

Не знаю, как вы, а я просто терпеть не могу выражение «самый лучший парень на свете». Как, например, в предложении: «Я только что встретил самого лучшего парня на свете». Ну будто бы. Только теперь это вроде соответствовало действительности. Так почему я веду себя как последний осел?

— Просто я о маме своей подумал, — ответил я.

— А когда ты можешь снова ее увидеть?

— Во вторник. То есть если я все еще буду здесь. У меня работа в понедельник начинается, в Пасадине.

Том ничего не сказал, но человеку и не надо ничего говорить — и так видно, что ему больно. Через некоторое время он съехал на площадку для парковки. Вылез из машины и отошел на несколько ярдов в пустыню. Джонни выбежал вслед за ним и расстегнул молнию в нескольких ярдах от Тома. Он что-то говорил, глядя на Тома через плечо, не переставая болтал о чем-то, и тут налетел порыв ветра, вздув аркой струю его мочи. Джонни рассмеялся и продолжал говорить, потом стряхнул брызги и запрыгал к Тому, чтобы вместе с ним вернуться к машине. Рядом с Томом Джонни казался совсем маленьким, просто малыш, задравший мордочку вверх, чтобы взглянуть в глаза взрослому мужчине. Том пригладил ему волосы. Когда он убрал руку, хохолок на голове Джонни снова пружинкой подскочил вверх.

Джонни заснул и проспал всю оставшуюся дорогу. Том молчал. За десять минут до Сент-Джорджа мы на лету проскочили узкое ущелье реки Верджин-Ривер, и Том сказал:

— Я хочу, чтобы ты остался.

Я ничего не ответил. Ни слова. Когда мы въехали на парковку у «Малибу», Том произнес:

— Понятно.

Они с Джонни пошли плавать. Я остался в номере 112 с собаками и вошел онлайн, чтобы проверить тот сайт, о котором говорила мне Пятая. Оказалось, что эта страница — ресурс сообщества тех, кто так или иначе связан с полигамией. Я кликнул по ярлыку со словами «Если Нужна Помощь». Том оставил включенным канал «История», и, пока я читал веб-сайт, команда матросов готовилась запустить ракету с палубы линкора. Когда ракета была запущена, из ее хвоста вырвался шлейф бело-желтого дыма. Тут в комнату вошел Том, в плавках, с него стекала вода. Огонь от запуска ракеты сверкнул прямо ему в лицо. Он наблюдал ее полет, пока она не поразила цель, взорвав склад в пустыне.