Дом начальника стоит вне глинобитных тюремных стен, но примыкает к ним у ворот. В окно мне виден тюремный двор — акр смешанной со снегом грязи — и само здание тюрьмы — сруб, более подходящий для содержания овец, чем служить обиталищем человеческих существ. Мне видны окна с решетками, ворота, усаженные железными кнопками, и труба, кашляющая белыми клубами дыма. По крайней мере, у этих людей есть очаг. Сегодня ночью у начальника четырнадцать заключенных, считая и меня, и два охранника, не считая его самого. Я не встретился ни с кем из арестантов, хотя видел, как они бегали по кругу во дворе за час до сумерек. На арестантах — полосатые, белые с черным, штаны и куртки, похожие на пижамные, — полосы идут горизонтально, и простые, вроде китайских, шапки. Если среди нас найдется бунтовщик, тут очень легко может вспыхнуть бунт. В основном это молодые люди, сидящие, как говорит Пэддок, за преступления вполне земные, такие как кража муки, и за гнуснейшие, такие как изнасилование и убийство. Глядя на них из окна, я видел всех тринадцать, бегающих во дворе по кругу, высоко вскидывающих ноги, чтобы вытянуть их из сугробов. Ни я и никто другой не мог бы сказать, кто совершил самое страшное преступление. Который из арестантов стащил с мельничного фургона мешок муки? Кто изнасиловал девушку у реки? Который из тринадцати перерезал горло соседу охотничьим ножом от уха до уха, как рассказывает начальник тюрьмы? Каждый из них выглядит точно как все остальные: каждый голоден, замерз и жаждет освобождения.

На мне тоже арестантская форма, хотя полосы расположены вертикально. Я спросил у Пэддока почему, но он не нашел этому объяснения. Полагаю, он слишком деликатен, чтобы приписать это обхвату моего живота, который увеличился пропорционально возрасту. Мои младшие жены поддразнивают меня из-за этого. Мэри прозвала меня своим буйволом. А Амелия любит тыкать меня в самую середину туловища, пока я не начну смеяться как ребенок. В тот недолгий период, когда мы любили друг друга, Энн Элиза засыпала, положив голову мне на живот. Она была хорошей женой. Мне остается лишь сожалеть, что все так случилось.

События, которые привели меня к этому письменному столу, с его более короткой четвертой ножкой и быстро догорающей свечой, начались с отступничества Энн Элизы. Я понимал, что наши отношения испортились: я слишком опытен в брачных делах, чтобы надеяться, что все хорошие отношения могут длиться долго. Что меня тогда удивило и продолжает удивлять сейчас, так это ее упорство, ее целеустремленность. По правде говоря, я ожидал, что она просто покинет мою семью, возможно, примет небольшую сумму денег и уйдет. Во всей этой шумихе о моей Девятнадцатой Жене люди как-то забыли, что она далеко не первая из женщин, с которыми я расстался. Мэри Вудвард, Мэри Энн Кларк Пауэрс, Мэри Энн Терли, Мэри Джейн Бигелоу, Элиза Бэбкок, Элизабет Фэарчайлд — все это сестры, попросившие освободить их от их обязательств передо мною. Они были молоды, некоторым, насколько я помню, еще не исполнилось и двадцати, и время, проведенное нами вместе, было сладким, но лишенным глубины, я бы сравнил это со сладким пирогом. Пирог на столе — это всегда чудесное зрелище, но он очень скоро кончается, оставив лишь исцарапанную ножом и вилкой жестяную форму. В каждом случае эти женщины настаивали на разлуке, и я соглашался. В случае с Мэри Джейн я уплатил ей пятьсот долларов и пожелал радости и покоя. Покинув мое семейство, эти женщины зажили своей собственной жизнью. Некоторые, видимо, снова вышли замуж, не могу точно сказать. Однако точно знаю, что ни одна из них ничего не говорила о том, как мы с нею жили, когда были мужем и женой. Моей первой ошибкой было решить, что с Энн Элизой все обойдется так же.

Четыре недели тому назад я взял для своей проповеди тему «Как я дошел до этого?». Перед аудиторией тысячи в две человек я говорил о дорогах, которые мы выбираем, и об их значении. Я напомнил о пионерах-первопоселенцах, пересекавших равнины в сорок седьмом и сорок восьмом годах, и о тысячах эмигрантов, последовавших потом за ними на кораблях, на лошадях, пешком, чтобы прийти в наш Сион — Зайон. «Каждый из вас, — говорил я, — будь это мужчина, женщина или ребенок, пришел к Богу, однако путь каждого был отличен от пути другого, и так оно и должно быть». Я просил моих последователей без боязни обратить внимание на этот вопрос в своих молитвах. Как я дошел до того, до чего дошел? И действительно, с тех самых пор, когда бы я ни встретил Святых на улице, многие говорят мне, что уделяют значительное время размышлениям над этим вопросом.

Значит, и я должен поразмыслить над этим.

После отступничества Энн Элизы началась долгая судебная битва. Однако все то время, что она длилась, мне казалось, что Энн Элиза в своих публичных заявлениях смешивает две стороны одной медали. Она утверждает, что в моем изобильном семействе, с таким количеством жен и детей, она никогда не была мне настоящей женой. Если это так, пусть женщина жалуется. Однако в то же время она требует от меня крупную сумму в качестве алиментов. Если так, пусть женщина жалуется. Но в соответствии с ее собственной логикой вместе того и другого просто не может быть. Либо она была моей женой и я должен удовлетворить ее иск, либо она не была моей женой и я ничего ей не должен. Мои адвокаты, добропорядочные люди, возможно слишком готовые мне угодить, разъяснили мне, что по федеральному закону она никогда не являлась моей женой. Гражданские суды, с таким презрением относящиеся к нашим брачным обычаям, никогда не удовлетворят ее иск об алиментах. Так определилась наша стратегия поведения в суде: Энн Элиза Янг никогда не была мне женой. Моей любовницей, моей наперсницей — да, но не женой. Мои адвокаты — это они первыми назвали ее «шлюхой для общения»: постыдная вспышка враждебности, но довольно безвредная по сравнению с тем, какие обвинения она выплескивала в мой адрес.

Много месяцев мои адвокаты представляли свои аргументы. Человек, которого наняла Энн Элиза, некий судья Хейган, на самом деле никогда по-настоящему не имел в виду ее интересы. По правде говоря, я не очень много внимания уделял этому процессу: у меня было очень много других дел, требовавших моей заботы. Признаюсь, я поэтому был совершенно поражен, когда 25 февраля этого года судья Маккин постановил, что я должен выплачивать Энн Элизе Янг алименты в сумме пятисот долларов ежемесячно начиная с 10 марта, в ином случае мне придется отвечать за неуважение к суду. Когда я прочел постановление суда, я помню, что подумал — это блеф, пустая угроза. Правительство Соединенных Штатов приказывает мне платить алименты девятнадцатой жене?! Это означало бы, что они считают моих жен законными во всех смыслах этого слова. Это означало бы приятие многоженства. Я знал, что такого не могло произойти, так что я разорвал постановление суда на мелкие кусочки и бросил в камин.

Сегодня утром, чуть позже девяти, помощник судебного исполнителя Соединенных Штатов А. К. Смит, скромный, добросовестный человек, чьи медные пуговицы сияли, словно маленькие солнца, явился в Дом-Улей с ордером на мой арест. Мои верные люди: брат Адам на посту у ворот, брат Калеб у дверей, брат Орсон и брат Герман в моем кабинете — каждый из них попытался воспрепятствовать аресту. Но Смит явился при оружии — с заверенными документами, и я сказал моим людям, что мы должны всегда с уважением относиться к силе закона и к его величию.

«Листок бумаги с письменным изложением воли закона есть оружие более мощное, чем ружье, — разъяснил я им. — И да будет так».

Утро выдалось холодным и ветреным, ветер швырял твердые, мелкие снежинки в оконные стекла. В тот момент, как явился помощник судебного исполнителя, я планировал отправку спасателей к жителям Большого Коттонвуда. Вчерашний снегопад и тот снег, что выпал накануне, вызвали сход лавин в каньоне, от Равнины до Хижины Дикобраза, завалив каньон почти пятидесятифутовым слоем снега, перекрыв речку и дорогу на протяжении целой мили. Мы не знали, сколько несчастных оказалось под снегом — погибших, посиневших от холода и вмерзших в лед или еще живых и ожидающих спасения. Мои люди вместе со мной организовывали спасательные группы для отправки туда, когда помощник исполнителя вошел ко мне в кабинет.