Я убеждала их принять необходимые законы, запретить этот пережиток Варварства.

«Что же мы за страна, если допускаем, чтобы такое у нас существовало? Чтобы сегодня, когда мы сидим у этого жаркого камина, на этой прекрасной мебели, под крышей этого величественного здания, когда мы так спокойно сидим здесь, тысячи женщин и еще больше детей страдают от столь варварской системы? Мормоны будут взывать к вам во имя свободы вероисповедания. Они станут говорить вам — и в самом деле, уже говорили вам об этом, — что, заставляя их подчиняться законам страны, вы преследуете их за их религиозные убеждения. Если вы склонны поверить этому, если вы колеблетесь, не желая попирать права верующих, тогда я умоляю вас посмотреть на эту проблему вот с какой точки зрения: пусть мужчина будет с какой-то женщиной, и с еще одной, и еще с другой после этой, если он так предпочитает. Пусть он так поступает во имя свободы, которую мы все так высоко ценим. Но как только у него появляется ребенок — когда в его дом входит сын или дочь, вы уже не можете отводить глаза или защищать такое положение ради свободы вероисповедания. Разве каждый ребенок не заслуживает чего-то лучшего, чем небрежение? Разве вы и мы и каждый из всех нас не должны защищать и оберегать этого ребенка? И как насчет прав этого ребенка — его права быть защищенным, ее права вырасти и выбрать ту или другую веру по ее или его предпочтению?

Глубокоуважаемые джентльмены, члены великой палаты, я очень прошу вас, не дайте этой доктрине заманить вас в ловушку. Не размышляйте над вопросами о Боге и Иисусе Христе. Вы — законодатели, а ваши законы постоянно обходятся. Объявите преступлением пренебрежение к жене. Объявите преступлением пренебрежение к ребенку. Объявите преступлением заставлять одну женщину принимать другую под крышу своего дома. Объявите это преступлением, ибо это и есть преступление. Это не религиозная практика, это не выражение веры, это не свидетельство свободы — это преступление жестокости и оставления жены и ребенка в заброшенности. А сегодня все это допускается в пределах ваших границ, с вашего дозволения. Ваше молчание позволило Бригаму объявить это Истиной. Я сама, разумеется, дорожу своей свободой, однако я никогда не допущу, чтобы моя свобода ограничивала свободу другого. В этом смысле я не являюсь совершенно свободной и никто из нас не является совершенно свободным.

Джентльмены, вот, позвольте мне познакомить вас с моим сыном Лоренцо. Он проехал со мной весь этот путь. Я эгоистически взяла его с собой, так как не могла представить себе эту поездку без него. Мне следовало оставить его в школе, с его братом. Но я не смогла, ибо он в конечном счете и есть главная причина того, что я взялась вести эту битву. Стоит мне взглянуть на него, как я вспоминаю о своей задаче. Если моя история не произвела на вас впечатления, взгляните на нее глазами моего сына. Представьте себе, что этому мальчику пришлось увидеть и как это на него повлияло. Если у вас нет обязанности защищать меня, я прошу вас хотя бы дать защиту ему».

Когда я окончила свою речь, мужи конгресса бросились ко мне знакомиться, они протягивали мне свои визитные карточки, обещали поддержку. На некоторое время вокруг меня образовался плотный кружок мужчин, рядов в десять толпившихся друг за другом, и раздавались поздравления, словно на праздничной вечеринке: десятки голосов говорили одновременно, создавая страшный шум. В какой-то момент что-то стало происходить на дальней кромке этой толпы, что — я не могла разглядеть: многие вдруг смолкли и побуждали замолчать других, и люди стали расступаться. Воцарилась тишина — неожиданная и абсолютная, в ней чувствовалось что-то зловещее. Мужчины расступались, давая кому-то пройти. Я не могла бы сказать и поначалу даже вообразить — кому именно. Потом постепенно до меня дошло, что, видимо, Бригам каким-то образом последовал за мной в Капитолий. Он был здесь, но я не знала зачем. Джентльмены все расступались, а я ждала, чтобы он наконец появился из-за их плеч и голов. Я увидела фигуру, какой-то силуэт, двигавшийся по направлению ко мне. Я прижала к себе Лоренцо, мои пальцы впились ему в плечи, и я ненавидела себя за то, что не оттолкнула сына подальше от опасности, но я никак не могла отпустить от себя моего мальчика. Толпа продолжала расступаться, человек, шедший вперед, стал более ясно виден, и когда наконец последнее кольцо мужчин распалось и отодвинулось в стороны, давая гостю пройти, только в этот момент я увидела перед собой, очень близко, на расстоянии вытянутой руки, президента Гранта. Миссис Грант шла с ним рядом, ее глаза сузились от гнева.

— Народ нашей страны сгорит со стыда, — произнес президент, — если наш конгресс не обратит внимания на ваш призыв.

Я поблагодарила президента за поддержку. Потом представила ему моего сына, а великий генерал опустился на колено, чтобы обсудить какие-то дела с мальчиком, в частности качество рыбной ловли на Потомаке. В конце нашей встречи президент Грант дал мне публичное обещание своей полной поддержки.

Однако последнее слово осталось за миссис Грант.

— Я хочу заверить вас, — сказала она, — что я не дам ему спать, пока он не добьется, чтобы это было сделано.

Через несколько недель после моего появления там конгресс принял антиполигамный законопроект сенатора Люка Поланда, закон и был назван Актом Поланда 1874 года. Я могу претендовать лишь на малую часть заслуг в достигнутом успехе, ибо многие другие люди участвовали в этом Крестовом Походе. Время покажет, какими оказались результаты принятия этого закона и способен ли он разрушить то, за что с таким упорством сражался Бригам, но моя миссия, как я ее видела, теперь завершена. Я представила вниманию народа нашей страны страдания женщин и детей Юты и побудила страну откликнуться. Как Бригам и его Церковь прореагируют на эту новую атаку на них — это им решать. Примут ли они новый закон, откажутся ли от многоженства, войдут ли в двери нашего государства? Или отвергнут его, навлекая на себя новую битву, которая приведет к унижению Дезерета, к его поражению и сдаче его лидеров на милость победителя, как это случилось с Югом десять лет тому назад? Я не смогла бы предсказать ни какой будет следующая глава в истории Церкви СПД, ни будущее правления Бригама или перспективы существования его семейства, ни конечный итог этого повествования о вере. В данный момент я уверена только в одном: я сыграла свою роль и готова воссоединиться с моими сыновьями и найти себе домашний очаг, где бы это ни было возможно.

Четверг, 11 марта, 1875 г.

Пришла ночь. Снежные тучи за окном разошлись, и луна, мой старый друг, сияет сквозь стекла. Снег наверху тюремной стены отражает лунный свет сверкающим окружьем. За стеной долина лежит темной, таинственной чашей. Мне ничего не видно, хотя я знаю, что там, за стеною, есть кто-то, кто меня ждет.

Я мог бы смотреть в это окно всю ночь, если бы у меня не было иной задачи, которую я должен выполнить. Меня поместили в кабинет начальника тюрьмы. Это голая комната, с голым полом и простым прямоугольным письменным столом, за которым начальник заполняет бумаги на прибывающих и выбывающих заключенных. Чуть раньше начальник тюрьмы Пэддок заполнил за этим столом документы на меня. Он поместил меня здесь, как я полагаю, из почтения к моему возрасту, поставив за дверью охранника. Надо мной жена начальника присматривает за детьми, в том числе за новорожденной — громкоголосой малышкой по имени Эстер, с золотистым хохолком над лобиком. Некоторое время тому назад миссис Пэддок принесла мне тарелку хлеба, пряные персики и абрикосовую пастилу. Она спросила, не нужно ли мне чего-нибудь еще? Я попросил принести мне свечу подлиннее, чернильницу и вот эти листы бумаги. Сегодня ночью я не лягу спать.