Ум мой подсказывает мне, что здесь я должен бы закончить свое письмо, но сердце требует, чтобы я продолжал. Мне хотелось бы поделиться с Вами своими соображениями о судьбе моей матери. Не следует придавать им больше веса, чем вы могли бы придать теориям какого-нибудь конспиратора.

Прежде всего я постараюсь предложить три возможных исхода.

Первый: она умерла где-то естественной смертью, когда-то прославившаяся, но забытая всеми женщина, без гроша за душой, и покоится теперь в земле горшечника. [137] После провала второго издания книги «Девятнадцатая жена» и завершения маминой лекционной карьеры я не представляю себе, на какие средства она существовала. Никто больше не желал слушать историю ее жизни. Ее голос — глас Кассандры — не мог во второй раз возбудить чувства американцев. Гнев — это свеча, он обречен догорать. И следует признать, что мы живем уже в двадцатом веке, не в девятнадцатом. Столько всего уже миновало. И вот на мою оказавшуюся в страшной нужде маму нападает болезнь, быстрая и злокачественная или долгая и медленная, или неожиданное падение с лестницы, или, возможно, сверкающим солнечным днем ее переехал неосторожный автомобилист — откуда мне знать детали? Но что-то ее подкосило, и невозмутимый сосед нашел ей могилу.

Второй: ее убил враг, бросив ее останки стервятникам или как-то еще, столь же тщательно, от них избавившись. Такой сценарий, разумеется, ставит перед нами громаднейший вопрос: КТО? Ваши враги, я хочу сказать — противники Церкви Мормонов, заявили бы, что это кто-то тесно связанный со Святыми. Не могу себе такого представить. Ради чего? За былые нападки на Бригама Янга? Вряд ли. Более вероятно, как мне казалось бы — если бы этот мрачный сценарий соответствовал действительности, о чем свидетельств я не имею, — это могли бы быть отколовшиеся Святые, Первые, — по-моему, они так себя именуют. Те самые мужчины и женщины, что отщепились от Церкви и ушли в Ред-Крик и еще куда-то: эти многоженцы и параноики, увидев, что моя мать вновь возникла на американской сцене со вторым изданием «Девятнадцатой жены», ошибочно полагали, что она снова навлечет на них гнев закона, с тем чтобы покончить с их полилюбовными обычаями, как она сделала в отношении полигамных обычаев мормонов Солт-Лейка. Любой читатель детективных романов скажет Вам, что ключ к разгадке преступления лежит в понимании мотива. Вот, пожалуйста, Вам ключ, найденный в результате работы воображения и отсутствия фактов.

Третий: она жива сегодня, на девяносто шестом году, покачивается в удобном кресле-качалке где-то далеко отсюда. В этом сценарии она глядит в окно на неподвижный пейзаж — это, вне всякого сомнения, красная пустыня — и размышляет о том, чего ей удалось добиться. Ее день скоро придет, она это знает и ожидает его прихода с готовностью, окрашенной радостью ожидания.

Поменяйте детали, и один из этих исходов окажется более или менее соответствующим действительности. Который из них? Этого я не могу сказать с какой бы то ни было долей эмпирической точности. И хотя я никогда не узнаю правды, это не означает, что я перестал размышлять над загадкой ее последних дней. Я словно увлеченный, но не такой уж блестящий математик, который понимает, что ему никогда не решить определенное уравнение, и тем не менее все пытается его рассматривать, прощупывать, исследовать вплоть до своего последнего часа.

Поскольку рассуждения и логика не помогли мне разгадать тайну исчезновения моей матери и я уже не надеюсь, что когда-либо помогут, я позволю себе сказать Вам то, что подсказывает мне сердце, хотя понимаю, что не должен бы этого делать. И тем не менее — говорю. Первый и последний сценарии представляются мне вряд ли реальными. Следовательно, соответствующим действительности должен быть второй. Ее заставили замолчать Первые из Ред-Крика. У них были все причины это сделать. Мой дядя Аарон стал их первым Пророком. Он всегда недолюбливал Энн Элизу, всякий Вам это подтвердит, их антагонизм уходит корнями глубоко, в дни юности их обоих. Так что он и убрал ее или послал своих приверженцев ее убрать. Я думаю о том, как ей было страшно, об ужасе ее последнего мгновения — лезвие, сверкнувшее во тьме, или падение дубинки, взметнувшейся в воздух, дуло нацеленного на нее пистолета или белая вспышка, когда спустили курок. Мне нравится думать, что она понимала, что с нею происходит. В момент смерти единственным утешением ей было понимать значение собственной судьбы, смысл сделанного ею. Она видела лицо своего врага. В свой последний миг на земле она могла надеяться, что и ее смерть будет иметь смысл. И вот тогда ее не стало. Ее убили, но не заставили замолчать, ибо Девятнадцатая Жена всегда будет жить. Несмотря на то что я не могу доказать достоверность этого сценария, я его знаю — и разве это не есть абсолютное определение веры? Знать то, чего мы не можем знать. Видеть то, чего пред нами нет.

Итак, Вы его получили, друг мой, — конец Энн Элизы Янг. Все лишь размышления и воображение, но все так достоверно, я знаю — все так верно!

Мое исследование жизни Энн Элизы Янг (1844 — дата смерти неизвестна) началось более двух лет тому назад. После изучения ее матери, Элизабет Черчилль Уэбб, и ее отца, Чонси Уэбба, я обратилась к самой Энн Элизе и ее сложному наследию в истории Церкви. К счастью для моих научных изысканий, многие люди, особенно те, что были весьма к ней близки, оставили письменные воспоминания об Энн Элизе в форме писем, дневников, письменных свидетельств, показаний и газетных статей и обзоров. [138] Читая эти документы, я смогла составить, как хочу надеяться, многосторонний взгляд на женщину, которую принято называть «скандально известная девятнадцатая жена». Исследование позволило мне сформулировать пять выводов касательно Энн Элизы и роли полигамии в истории нашей Церкви.

Первый: ее сообщения о моральном и духовном унижении жен в полигамных семьях девятнадцатого века гораздо более точны, чем это повсеместно признается. Для многих из нас это неприятная истина — ведь гораздо удобнее отмахнуться от ее, так сказать, expos'e [139] как от преувеличенного изображения жизни полигамных жен. По правде же говоря, полигамия вообще подвергала риску моральное и духовное развитие женщин внутри семьи и, что не менее важно, также и моральное и духовное развитие детей. Мемуар Энн Элизы Янг в большей своей части рассказывает об этом именно так, как оно было на самом деле.

Конечно, ее описание Бригама Янга сводится в основном к его роли в качестве полигамного мужа и, таким образом, не затрагивает многих его достижений как духовного лидера тысяч последователей или его успехов в колонизации Запада. Этот неполный портрет по самой своей сути перекошен. Однако ее оценка Бригама по отношению к ней самой, к ее семье и ее сыновьям, как ни жаль мне подтверждать это, является фактически верной. Как муж и отец, он не смог соответствовать требованиям многих, в том числе и своей так называемой девятнадцатой жены. [140]