Итак, сформулировав эти пять выводов, я представляю свою работу, которая может быть определена единственно как не соответствующая принятым правилам. После более двух лет исследований я поняла, что исторической диссертации недостаточно. Придя к такому заключению, я в течение нескольких месяцев тесно сотрудничала с молодым человеком по имени Джордан Скотт. Я провела с ним около шестидесяти часовых интервью о его жизни среди Первых и особенно о его необычайных взаимоотношениях с матерью. Сначала я попыталась пересказать его историю аналитически отстраненно. И всегда результатом было холодное, лишенное одухотворенности повествование. Несмотря на то что история этого молодого человека проливает свет на рассказанное Энн Элизой и в целом на ее наследие, мой научный подход лишал жизни жизнь самого Джордана. После многих попыток я отказалась от собственного голоса в пользу голоса Джордана. Я отредактировала записи наших интервью, составив черновик, а затем снова вернулась к Джордану за новыми беседами. Вдвоем с ним мы отредактировали первоначальный набросок, превратив его в готовое повествование: «Жена № 19: Тайна пустыни».

Соответствует ли эта работа требованиям, предъявляемым к магистерскому диплому, предстоит решать факультету. Однако я прошу вас рассмотреть вопросы, которые «Жена № 19» задает читателю и самой себе. По моему мнению, эти вопросы серьезные и не терпят отлагательства, они достойны внимания ученых. Хотя слова здесь — это слова Джордана, сама работа сформирована годами учения и размышлений и целой жизнью искренней веры.

Неделей позже мы с Морин отправились за покупками. Пришли в дисконтный магазин женской одежды и покатили тележку по проходу. У Морин было совершенно определенное понимание того, что нам необходимо.

— По меньшей мере три пары обуви — одна понаряднее, одна каждодневная, одна — для улицы и всяких других занятий. Ты хоть имеешь представление, какой цвет ей нравится?

— Красный, — сказал я. — Главным образом красный.

— Боюсь, красный годится не на все случаи жизни. — Морин внимательно рассматривала брюки, не требующие глажки, плетеные пояса, тенниски с длинными, узкими рукавами, нейлоновые носки и другие предметы первой необходимости. — А теперь пойдем купим ей кое-что для мытья.

— Мыло у меня есть.

— Женщине нужно несколько больше, чем кусок мыла. — Морин рассматривала баночку с кремом для лица. — Я немного забежала вперед и записала ее в салон красоты к своему парикмахеру. Ей надо будет разобраться, что делать с волосами.

Час спустя мы распаковали покупки в номере 111. Морин, напевая, ходила по комнате, обрывая ярлыки, складывая рубашки и брюки в ящик, который она выстлала белой бумагой. Закончив, она хлопнула в ладоши:

— Сделано! Теперь, если тебе что-то понадобится…

— Да у меня все готово.

— Я знаю. Но если тебе когда-нибудь что-нибудь еще понадобится, дай мне знать.

Морин обняла меня, ее сумка хлопала меня по спине.

— Я не смог бы ничего сделать, если бы не вы, — сказал я.

— Еще как смог бы.

— Нет, правда, не смог бы.

— Я только зайду попрощаться с Томом и с собаками.

И она исчезла, словно голубой промельк.

На следующее утро, без четверти восемь, мы с Томом стояли у входа в тюрьму, рядом с охраной, — ждали. За конторкой дежурного распоряжалась офицер Каннингем.

— Большой день! — сказала она. — Еще только одну минуточку.

Мы поговорили с ней о наших собаках: она собиралась в следующие выходные везти своих корги на выставку в Колорадо, и ее мысли были заняты приведением их в надлежащий вид.

Без пяти восемь появилась фотокорреспондентка с тремя камерами, свисающими с ее шеи. Она вручила свою карточку офицеру Каннингем, и та сказала ей, что она может расположиться в углу помещения. Корреспондентка открыла футляр одной из камер и принялась менять объективы; она протирала их специальной тряпочкой, подготавливая все так, чтобы, когда луноликий циферблат на стене сообщит, что уже ровно восемь, она смогла запечатлеть ту самую картину, какую все так любят, — освобождение несправедливо обвиненного арестанта.

Сначала я увидел ее лицо через затянутое проволочной сеткой стекло в двери. На деле все, что мне было видно, — так это ее глаза.

— Вон она! — произнес Том.

Офицер Каннингем нажала кнопку, отпирая дверь. Жужжание, затем целая вечность, словно остановилось время, а кто-то, кто управляет вселенной, вышел покурить, — и наконец дверь растворилась.

— БеккиЛинн, я здесь!

Мама взглянула на корреспондентку. Вспышка, щелчок, еще вспышки, еще щелчки.

— «Сент-Джордж реджистер», — представилась корреспондентка. — Не сможете постоять там еще немного?

На маме было пыльное розовое платье в стиле «домик в прериях», в котором ее арестовали, толстые чулки, башмаки, сделанные кустарем-сапожником. Она ступала неуверенно, будто заново училась ходить.

— Мам, — сказал я, — это Том.

А Том не мог удержаться — он бросился к ней и обнял:

— Я так много о вас слышал!

— БеккиЛинн, — окликнула ее корреспондентка, — это и есть сын, который вас спас?