— Джордан, позволь мне дать тебе небольшой совет. Когда находишь некий ключ, ты должен поворачивать его и так и этак снова и снова, рассматривать его под разными углами, прежде чем решить, что он может значить. Только так эти вещи здесь работают. Подумай о каждой возможной причине, по какой эта фотография не поможет твоей матери. Если она все же будет иметь какую-то ценность после того, как ты это проделаешь, тогда, значит, ты на что-то вышел. Спроси у Морин. Она лучше всех.

— Не лучше всех, — откликнулась она.

— Послушайте, я пробыл тут, в Юте, уже — сколько? — пять дней и, во всяком случае, выяснил для себя хотя бы одно: не существует таких вещей, как надежные улики, мистер Хебер. Или такого понятия, как полная правда, или как там еще вы это захотите назвать.

Хебер и Морин смотрели на меня, страшно напрягаясь, чтобы не выпучить глаза от удивления или чего там еще. Ну и хватит про мою маленькую речь.

— Вчера я ходил туда повидать твою маму, — сказал мистер Хебер.

— И?..

— И она кое-чего мне не говорит, а на самом деле должна бы.

— Чего — кое-чего?

— Ее рассказ про то, что она делала в тот вечер, по-прежнему не очень ясный. Так дело не пойдет. У меня все время остается ощущение, что она чего-то не договаривает, не хочет, чтобы я знал.

— Может, она Морин скажет?

— Нет. Думаю, она скажет тебе. Вернись и поговори с ней, Джордан. Узнай все, что сможешь.

— Я думала, ты уедешь из Юты, — сказала мама.

Она держала трубку, зажав ее между подбородком и плечом.

— Я решил остаться. — И потом: — Я тебе верю.

Она подняла голову, стекло перегородки увеличивало ее глаза.

— Я знаю, есть все эти улики против тебя, — продолжал я, — но я тебе верю.

Сегодня в тюрьме все было так же, как всегда: офицер Кейн, запах аммиака, перекрывающий запах мочи, рядок женщин, рыдающих в желтые телефонные трубки, говорящих на детском языке с малышами, которые растут без них. Я раньше говорил Роланду, что жизнь в Месадейле подобна тюрьме. Но это не так. Жизнь в тюрьме подобна тюрьме.

Я поднес фотографию к стеклу:

— Ты помнишь, как вы снимались?

— Конечно. Это же было на прошлой неделе. Это была наша годовщина.

— Ваша годовщина?

— Ну да. Я хотела сняться с твоим отцом. Принарядилась и попросила его галстук надеть, и мы пошли к нему вниз и сделали этот снимок.

— А кто вас снимал?

— А никто. Мы воспользовались этой автоматической штукой.

Я рассказал ей, как получил эту фотографию. Мама расстроилась, услышав, что ее муж рассылал снимок незнакомым женщинам, однако поняла, как это может ей помочь.

— Только нам надо знать больше, — сказал я. — Мне надо узнать, почему Рита сказала, что видела тебя, когда ты поднималась из подвала.

— Потому что она меня видела. Твой отец пригласил меня повидаться с ним, мы с ним некоторое время поразговаривали, и я как раз шла наверх, когда прошла мимо Сестры Риты.

— О чем вы с отцом разговаривали?

— Это был просто разговор мужа с женой.

— Мам, чем больше я буду знать, тем лучше я смогу тебе помочь.

— Давай просто скажем: это был разговор о тех временах, когда он проводил время со мной. А потом не проводил.

Некоторые факты не так хороши, как другие. Этот как раз был из таких. Потенциальный мотив — ревнивая жена.

— Между вами произошла ссора?

— Я не сказала бы, что ссора. Мы с твоим отцом никогда не ссорились. Но мы обсудили этот вопрос, и я сказала ему, что я чувствую.

— А именно?

— Он ведь мой муж, и я надеялась видеться с ним время от времени. Вот и все. Вот тогда я и поднималась по лестнице. А потом… — Она наклонила голову и смотрела вниз — ни на что, в общем-то, просто вниз. — А потом я больше его не видела, так и не увидела больше. Это — самое тяжелое. Я всегда думала, что остаток жизни проведу как его жена. — Она помолчала, стараясь взять себя в руки. — А знаешь, что офицер Кейн мне сказала, когда ты ушел в прошлый раз? Она сказала — ты вернешься. Сказала — она увидела это в твоих глазах.

В нескольких шагах от мамы офицер Кейн стояла, глядя в никуда. Она явно не предполагала оказаться замешанной в наши дела.

А правда, интересно, чего можно ожидать от незнакомого человека? Немножко мудрости, немножко милосердия, немножко любви. Об этом я думал, когда ехал из тюрьмы. И еще вот о чем: если я не достану доказательств получше, двенадцать незнакомых мужчин на скамье присяжных будут решать судьбу моей матери. Безумие — думать, что могло дойти до такого, только я предполагаю, что такое случается сплошь да рядом.