Какая-то из женщин помогает добрести до палаты. Идти надо осторожно, чтобы не выпала подкладка. И только позже, уже в кровати накатывает боль. Я бью кулаком в стену, и от этого как будто чуточку легче.

– И за что мы так страдаем? – слышатся рядом голоса тех, кто уже перемучился. – И ведь никак этого не миновать: аборты, роды, лечения…

– А эти кобели разве что-нибудь понимают?

А вот мне все равно – понимают они или нет. Мне хочется плакать и жалеть себя и ничего больше. Но даже среди боли, захлестнутая волной боли, я не откажусь от судьбы быть женщиной. Я – женщина, и мне еще воздастся сторицей за эту боль!

… Пережив вместе с Элей (если б только я мог пережить это вместо нее!) все унижения и муки, даже ощутив у себя внизу живота, внутри, саднящую рану, ноющее дупло; вкусив горечь запоздалого осознания греха (но и отраду постепенного возрождения) – я испытал щемительную потребность взять Элю, мою девочку, на руки и никогда не выпускать, никогда не оставлять одну, оберечь от малейших невзгод. Я готов был зализать ее раны (если б это было возможно и если бы они с тех пор не зажили), сделать все, чтобы искупить перед ней свою вину. В чем же состоит моя вина, я и сам не понимал. Возможно, это было лишь предчувствие вины будущей…

Помню, как-то раз после совместного посещения стрептиз-бара я попросил Элю станцевать для меня обнаженной. Настроение у нее было подходящее, и она согласилась, правда, не совсем нагишом, а в полупрозрачной кружевной сорочке. Но так оказалось даже эротичнее: легкая воздушная ткань придавала ее телу загадочную зыбкость, призрачность, дразня и обещая, завораживая и тревожа.

Через какое-то время я почувствовал, что она танцует уже не для меня, что вся она во власти музыки. И даже когда магнитофон смолк, мелодия продолжала жить в ее движениях. Наблюдая эти кружения, волнообразные колебания тела, переборы и взмахи заголяемых ног, всплески рук, то припадающих к животу, то охватывающих снизу груди, словно в желании отдать их кому-то, я в который раз убеждался, что женщина – явление космическое, более грандиозное, чем просто человек.

В ночь после того вечера мне привиделся весьма многозначительный сон. В его иллюзорном пространстве мы с Элей брели по каким-то пустынным первозданным местам. Окрест, насколько доставало взгляда, простиралась насыщенно-желтая трава. Вдали она становилась желтее и выше и переходила в подобие тростниковых зарослей. Мы движемся по этой медово-желтой стране. Эля – шагов на десять впереди меня. Она в одной ночной сорочке (в той же, в какой танцевала накануне), идет пританцовывая, и так музыкально, так влекуще колеблется, плывет ее тело, что кажется, в нем сошлись вся красота и гармония Вселенной. Мы с ней одни, словно первые люди планеты. У нас нет ничего, кроме друг друга. И ничего кроме этого нам не надо.

Нет, не одни: желтая стена тростников отделяет от себя сгусток материи, который последовательно приобретает очертания льва. Образовавшийся зверь тотчас же устремляется к нам – по траектории, соединяющей его и мою спутницу. Он приближается замедленно, размазанными недорисованными прыжками. Я же, вместо того чтобы закричать, броситься на помощь, стою на одном месте. Мало того – я с любопытством, с маниакальным интересом слежу, что будет дальше. Каким-то глубинным чувством я догадываюсь, что действия животного в значительной мере определяются моими желаниями. Видимо, поэтому, достигнув своей жертвы, казалось бы, готовый разорвать ее на куски, чудовищный зверь неожиданно смирнеет, опускается на передние лапы и начинает ласкать, облизывать Элю. Она же, позабыв испуг, полуобнаженная, покорно ложится перед ним на спину, подобрав к животу колени…

И в ту же ночь – второй сон, больше похожий на кошмар… В нем я встречаю двух девчонок, вроде бы мне отдаленно знакомых. С одной из них без промедления я начинаю стаскивать платье. Вторая мне охотно помогает, стягивает с подруги колготки, трусики. Но на этом мы не останавливаемся. С согласия раздеваемой я разрезаю ее тело, извлекаю окровавленное сердце и «трахаю» его, предварительно повертев в руках и обнаружив какие-то отверстия. Вторая девчонка участливо наблюдает. И тут, словно очнувшись от дурмана, я оглядываюсь и обнаруживаю, что мы находимся на лестничной площадке, прикрепленной снаружи к стене здания. Стена сплошь стеклянная, и видно, что внутри здание полно народу, все приникли к стеклу, беззвучно кричат и размахивают руками. И до меня доходит, что я совершил убийство…

У Эли была подруга, белокурая озорная девчонка. В прошлом они вместе учились в школе и с той поры хранили дружескую привязанность.

Случилось так, что мы втроем собрались у Эли. Мы пили вино, много болтали, я поочередно танцевал с девушками. Тома только недавно пришла в себя после тяжелого аборта (я уже знал, что это такое) и теперь упивалась жизнью. Обнявшись, мы танцевали втроем; шутя и подталкивая друг дружку, отправлялись на кухню курить.

– Как вам нравится наша необыкновенная семейка? – улыбалась Тома.

– Обычный вариант, – шутливо морщилась Эля. – По нашим временам, это обычный вариант

– Почти традиционный! – подхватывал я.

– Тогда выпьем за добрые традиции, – соглашалась Тома. – И за традиционную ориентацию!

Мы выпивали за ориентацию и целовались, стараясь, чтобы получился одновременный тройной поцелуй, для чего приходилось прижиматься лицами, соединяя в одной точке носы.

– В следующий раз я принесу травки – и мы улетим в Париж! – нараспев изрекла Тома.

– Мы уже на подлете к нему! – заметил я, увеличивая громкость музыки.