– Старыгин? Дмитрий Алексеевич?

– Да, это я, – признался он. – А вы, наверное, Вероника Васильевна?

– Значит, это правда? – воскликнула женщина, молитвенно сложив руки.

– Что – правда? – удивился Старыгин.

– Если вы лично прилетели к нам – значит, в Эрмитаже серьезно отнеслись к нашей находке! Значит, вы верите, что это действительно Боттичелли!

– Ну, об этом, конечно, еще рано говорить… – неопределенно протянул Дмитрий Алексеевич. – Я должен провести все положенные исследования… изучить доску, краски… Для начала хотя бы увидеть эту картину.

Конечно, он не мог рассказать этой женщине, хранительнице из провинциального музея, о действительной причине своего появления в их городе. Не мог он также объяснить ей, что командировку ему выписали из-за беременности другого сотрудника. Поэтому Вероника Васильевна осталась при своем убеждении.

Правда, последние слова Старыгина она восприняла по-своему и всплеснула руками:

– Ну да, вы хотите увидеть картину, а я держу вас здесь и отвлекаю своими глупыми разговорами! Поедемте скорее, я взяла машину.

Машина, о которой говорила Вероника Васильевна, оказалась стареньким раздолбанным «уазиком». Старыгин, конечно, не ожидал увидеть сверкающий «Мерседес», как у дружных «братков», но таких антикварных моделей, как этот «УАЗ», ему уже давненько не приходилось видеть, не говоря уже о том, чтобы ездить на них.

Правда, на дороге – если, конечно, это можно было назвать дорогой – шедевр автопрома семидесятых годов показал себя отлично: он подпрыгивал на ухабах, но уверенно приземлялся на все четыре колеса и мчался вперед с приличной скоростью.

Вероника Васильевна сама сидела за рулем и управлялась с «уазиком» с уверенностью опытного шофера.

– Как вы долетели? – вежливо осведомилась она, повернувшись к Старыгину. – Правда, у нас неплохой аэропорт?

– А? М-да… – неуверенно протянул Старыгин, оглядываясь по сторонам.

Появились первые городские строения. Впрочем, городом это можно было назвать только с большой натяжкой: по сторонам от дороги мелькали тут и там беленые глинобитные домишки. Возле этих домов не было ни кустов, ни деревьев – должно быть, местные жители, прирожденные кочевники, никак не могли приучиться к оседлой жизни.

Зато возле домов паслись овцы, а в одном месте Старыгин увидел даже верблюда, проводившего их машину печальным взглядом старого философа.

Через несколько минут среди глинобитных домиков показались унылые бетонные коробки – то одно– или двухэтажные, то пятиэтажные, но и те и другие одинаково приземистые и невзрачные.

– Все-таки сначала я отвезу вас в гостиницу, – проговорила вдруг Вероника Васильевна.

Видимо, она спохватилась и решила, что правила гостеприимства важнее профессиональных амбиций.

Впрочем, Старыгин не очень-то и возражал.

Гостиница оказалась таким же неказистым бетонным коробком, как и остальные здания. Правда, перед входом имелся небольшой цветник – круглая клумба с анютиными глазками.

Старыгин зарегистрировался и поднялся на второй этаж.

Его номер был тоскливой комнатой с выкрашенными в блекло-розовый цвет стенами, деревянной кроватью и низеньким полированным столиком, на котором стоял и графин с кипяченой водой, и два граненых стакана. В довершение интерьера на стене висела фотография Медного Всадника в металлической рамке.

К счастью, в номере имелся душ.

Старыгин разложил свои немногочисленные пожитки, принял душ и переоделся. Затем он спустился в гостиничный холл, где его уже поджидала Вероника Васильевна.

Они снова сели в многострадальный «уазик» и поехали в другой конец города, где располагался знаменитый Кумусский музей.

Снаружи здание выглядело так же непривлекательно, как все остальные дома в городе, но, войдя внутрь, Старыгин был приятно удивлен.

В залах царил образцовый порядок, а на стенах висели чудесные работы Филонова, Фалька, Тышлера, Шевченко и других прекрасных художников советской школы двадцатых-тридцатых годов прошлого века.

Старыгин знал о том, что в этом музее замечательная коллекция русского авангарда, знал и то, как эта коллекция возникла: в далекий степной городок ссылали множество интеллигентных людей из Москвы и Ленинграда, и некоторые из них умудрились привезти с собой чудом сохраненные произведения искусства. Среди ссыльных были и сами художники, которые привезли свои работы или создали их здесь, в Кумусе. Вторая волна людей из обеих столиц появилась здесь во время войны – москвичи и ленинградцы попали сюда в период эвакуации.